Завхоз 2-го дома Старсобеса был застенчивый ворюга.
Все существо его протестовало против краж, но не красть он не мог.
Он крал, и ему было стыдно.
Крал он постоянно, постоянно стыдился, и поэтому его хорошо бритые щечки всегда горели румянцем смущения, стыдливости, застенчивости и конфуза.
Завхоза звали Александром Яковлевичем, а жену его — Александрой Яковлевной.
Он называл ее Сашхен, она звала его Альхен.
Свет не видывал еще такого голубого воришки, как Александр Яковлевич.
Он был не только завхозом, но и вообще заведующим.
Прежнего за грубое обращение с воспитанницами сняли с работы и назначили капельмейстером симфонического оркестра в Словению.
Альхен ничем не напоминал своего невоспитанного начальника.
В порядке уплотненного рабочего дня он принял на себя управление домом и с пенсионерками обращался отменно вежливо, проводя в доме важные реформы и нововведения.
– Скажите, где здесь можно видеть товарища завхоза? — вымолвил Остап, прорвавшись в первую же паузу.
– А в чем дело, товарищ?
Остап подал дирижеру руку и дружелюбно спросил:
– Песни народностей? Очень интересно. Я инспектор пожарной охраны.
Завхоз застыдился.
– Да, да, — сказал он, конфузясь,- это как раз кстати. Я даже доклад собирался писать.
– Вам нечего беспокоиться, — великодушно заявил Остап,- я сам напишу доклад.
Ну, давайте смотреть помещение.
В поисках пожарной опасности инспектор попал в кухню.
Там, в большом бельевом котле, варилась каша, запах которой великий комбинатор учуял еще в вестибюле.
Остап покрутил носом и сказал:
– Это что, на машинном масле?
– Ей-богу, на чистом сливочном! – сказал Альхен, краснея до слез. — Мы на ферме покупаем.
Ему было очень стыдно.
– Впрочем, это пожарной опасности не представляет,- заметил Остап.
Обед был готов.
Запах подгоревшей каши заметно усилился и перебил все остальные кислые запахи, обитавшие в доме.
В коридорах зашелестело.
Старухи, неся впереди себя в обеих руках жестяные мисочки с кашей, осторожно выходили из кухни и садились обедать зa общий стол, стараясь не глядеть на развешанные в столовой лозунги, сочиненные лично Александром Яковлевичем и художественно выполненные Александрой Яковлевной.
Лозунги были такие:
«ПИЩА-ИСТОЧНИК ЗДОРОВЬЯ»
«ОДНО ЯЙЦО ПО 17 ГРН. СОДЕРЖИТ СТОЛЬКО ЖЕ ЖИРОВ, СКОЛЬКО 1/2 ФУНТА МЯСА»
«ТЩАТЕЛЬНО ПЕРЕЖЕВЫВАЯ ПИЩУ, ТЫ ПОМОГАЕШЬ ОБЩЕСТВУ»
И «МЯСО – ВРЕДНО»
Старухи, оставшись с Остапом наедине, без начальства, сейчас же стали заявлять претензии:
– Брательников в доме поселил. Обжираются.
– Поросят молоком кормит, а нам кашу сует.
– Все из дому повыносил.
– Спокойно, девицы, — сказал Остап, отступая, это к вам из инспекции труда придут. Меня сенат не уполномочил.
Старухи не слушали.
– А Пашка-то Мелентьевич, этот стул он сегодня унес и продал. Сама видела.
– Кому? – закричал Остап.
– Продал – и все. Мое одеяло продать хотел.
Старух послали мыть пол.
Инспектор пожарной охраны пригнул голову и, слегка покачивая бедрами, подошел к Паше Эмильевичу.
– Один мой знакомый, — сказал Остап веско, тоже продавал государственную мебель. Теперь он пошел в монахи – сидит в допре.
– Мне ваши беспочвенные обвинения странны, заметил Паша Эмильевич, от которого шел сильный запах пенных струи.
– Ты кому продал стул? — спросил Остап позванивающим шепотом.
Здесь Паша Эмильевич, обладавший сверхъестественным чутьем, понял, что сейчас его будут бить, может быть, даже ногами.
– Перекупщику,– ответил он.
– Адрес?
– Я его первый раз в жизни видел.
– Первый раз в жизни?
– Ей-богу.
– Набил бы я тебе рыло,– мечтательно сообщил Остап, — только Заратустра не позволяет.
Ну, пошел к чертовой матери.
В коридоре к уходящему Бендеру подошел застенчивый Альхен и дал ему червонец.
– Это сто четырнадцатая статья Уголовного кодекса, — сказал Остап, — дача взятки должностному лицу при исполнении служебных обязанностей.
Но деньги взял и, не попрощавшись с Александром Яковлевичем, направился к выходу.
Дверь, снабженная могучим прибором, с натугой растворилась и дала Остапу под зад толчок в полторы тонны весом.
– Удар состоялся, — сказал Остап, потирая ушибленное место, — заседание продолжается!
