Вопрос строительства газопровода Nabucco, который был подписан на этой неделе.
Юлия Латынина, кандидат филологических наук, известный журналист и писатель
Одновременно с тем, как несколько президентов собрались в Анкаре и подписали договор о строительстве газопровода, президент России Дмитрий Медведев навестил Южную Осетию. Так сказать, «Отсель грозить мы будем Nabucco», — сказал Дмитрий Анатольевич Медведев. То есть не сказал, но было достаточно очевидно.
Строительство газопровода Nabucco – из этого следует 2 вещи. Одна, что мы потерпели окончательное поражение в газовой войне с Украиной. Потому что когда вот речь идет о войне с помощью танков, как, например, в Грузии, то сразу видно, вот танки застывают на последней линии, и сразу видно, кто выиграл и кто проиграл. А когда воюют с помощью газа, как мы с Украиной, то окончательные последствия войны – они такие, фьючерсные. И вот сейчас эти фьючерсы начали погашаться. А они, собственно, начали погашаться с самого конца войны, потому что произошло несколько очень смешных вещей.
Если вы помните, сразу после конца газовой войны, вице-премьер Игорь Сечин заявил, что мы сейчас подадим в суд на Украину. Но в суд на Украину мы не подали, а, наоборот, когда Болгария сказала, что подаст в суд на Газпром, то Газпром сразу полетел и заплатил Болгарии. Причем, сначала Болгария попросила 80 миллионов евро ущерба, а когда стало ясно, что Газпром сразу прилетит и заплатит, Болгария сказала: «Извините, мы пересчитали, тут не 80, а 250». Мы заплатили, лишь бы не подавали в суд.
Дальше начались интенсивные переговоры по строительству газопроводов, не использующих газ из России. И в тот момент, когда стало ясно, что подписан газопровод Nabucco, и это фактически ставит крест на российском проекте, на Южном потоке, да и Северный поток уже отчасти под вопросом, хотя, я думаю, что Северный поток будет реализован, то, собственно, вот, это следствие того, что мы перекрыли газ Украине в надежде, что вся Европа решит, что Украина перекрыла себе газ сама. А Европа почему-то не поверила.
Собственно, самое главное, что произошло, — это то, что нас за последний год стали принимать всерьез. Вот в 2005 году едва только было подписано это соглашение о строительстве Северного потока, Россия, Кремль вдруг заявил, что мы стали великой энергетической державой и что у нас есть энергетическое сверхоружие. И вы знаете, и, собственно, на тот момент нам никто не поверил. Решили, что это, ну, так вот, как бы, что это, ну, такой способ выражаться. Как только выяснилось, что газ в российском представлении это, действительно, оружие, то от него стали защищаться, потому что от оружия надо защищаться. А газ – это такой странный вид оружия, который для того, чтобы от него защититься, достаточно его не покупать.
Вот вы представьте себе, допустим, что если бы мы продавали Германии не газ, скажем, а цемент. И вот поставили бы первую партию цемента и сказали: «Ребят, мы вас надули: это не цемент, а пластиковая взрывчатка. Сейчас если мы нажмем на кнопочку, то все дома, которые вы построили с помощью этого цемента, взорвутся». Ну, а что бы произошло? Ну, естественно, следующую партию цемента Германия бы не купила.
И вот Европа 4 года думала и, все-таки, созрела до того, что мы, действительно, всерьез. И получается, что газ – это такое, своеобразное оружие. Это бумеранг. Вот на газовую иглу садится не страна-потребитель, на газовую иглу садится страна-производитель. Вот мы обкурились газа и решили, что можем диктовать Европе свое условие, как я уже сказала, товар этот такое оружие, которое чтобы оно не действовало, достаточно его не покупать.
То же самое произошло с Украиной. Но никто не верил всерьез, что Россия в январе во время кризиса начнет газовую войну с Украиной, и скажет, что Украина сама во всем виновата. Мы начали, в мае-июне попытались продолжить. Европа приняла это всерьез, и Украина получила деньги, которая она никогда б не получила, если бы в том же мае и июне наши гаранты не выступали с длинными речами о том, что они сейчас сделают с Украиной, когда она не заплатит за газ.
Еще более разительная история произошла с Грузией, потому что в течение многих лет росла напряженность на российско-грузинской границе. То там бомбу, то мы уроним ракету и скажем, что грузины сами выкопали ямку и зарыли ракету, то взрывается полицейский участок в Гори, мы говорим «Да это сами грузины взорвали». А миру-то, в общем, было все равно, это мелкое хулиганство, так это воспринимал мир. Собственно, и российско-грузинская война случилась потому – я об этом уже говорила – что мир не воспринял серьезно вот этот постоянный хронический конфликт. Что в тот момент. когда после недели все усиливающихся перестрелок президент Саакашвили объявил об одностороннем прекращении огня и бросился звонить в Белый дом, я имею в виду американский Белый дом, чтобы президент Буш хоть как-то вмешался в ситуацию, то президенту Бушу просто не доложили, в течение нескольких часов.
Теперь все принимают всерьез. Теперь стоило России начать проводить учения Кавказ-2009, как приезжает в Грузию вице-президент Байден, приехал в Россию президент Обама, и по всем признакам, по всем разведпризнакам очевидно, что самое серьезное, о чем говорил Обама, ну, если, может быть, не считать отношения в треугольнике Россия – Китай – Америка, что самое серьезное – это был, видимо, вопрос о Грузии. Я должна сказать, что ни от кого я не получила вразумительного ответа, ни с российской, ни даже с американской стороны, о чем, все-таки, говорили. Все говорили только «Мы предполагаем». Только спецкор, глава корпункта «Коммерсанта» в Вашингтоне Митя Сидоров, мы с ним обсуждали этот вопрос по телефону. Он сказал, что, якобы, Обама получил от российской стороны заверения, что прошлогодний конфликт возобновлен не будет. Причем мы с Сидоровым оба сошлись на том, что это мало чего значит, потому что, ведь, в любой момент можно сказать, что мы-то, вот, заверили Обаму, а Грузия опять начала.
Собственно, это очень важный момент, что будет дальше. Потому что в тот момент, когда России стали верить… России не верили, что будет война с Грузией? Война с Грузией случилась. России не верили, что будет война газовая с Украиной? Газовая война с Украиной случилась. России не верили, что газ – это энергетическое оружие? Мы заставили Европу в это поверить. То в этот момент шутки кончаются, и страна стоит на распутье. Страна стоит перед тем, что либо усиливать, делать то, что она делала, пока не обращали внимание, но уже на глазах у всех. Либо отказаться от этой стратегии. То есть если раньше мы вели себя как хулиган, то теперь если следовать той же стратегии, это уже означает превратиться в страну-изгоя, а это неприятно. Страна-изгой – это, в общем, та страна, у которой арестовывают счета заграницей. Собственно, именно в этой связи так важен визит президента Медведева в Южную Осетию, который последовал сразу за визитом президента Обамы. Потому что, прежде всего, конечно, этот визит имел внутренний некий характер. Напомню, что премьер Путин в Южную Осетию после конфликта не ездил. Более того, насколько я даже знаю, он не принимал президента Эдуарда Кокойты, и вообще в нашей властной элите высказывались определенные вопросы к президенту Эдуарду Кокойты и прежде всего вопросу, куда, собственно, делись деньги на восстановление Южной Осетии.
И, конечно, вот то, что в Южную Осетию послали именно Медведева – это, я думаю, результат вот таких вот отношений внутри нашего дуумвирата, а поездка достаточно унизительная. Особенно после встречи с Обамой. Я уже говорила о том, что после встречи с Обамой, по идее, с Медведевым должно случиться что-то нехорошее. Вот сначала сняли его, якобы, пьяным, а потом послали в Южную Осетию. А потому что существует, как я уже сказала, нельзя это назвать трениями. Трениями это было бы, знаете, вот не может быть трений между человеком и его перчаткой.
Но, вот, в Кремле постоянно рассказывают все вот эти истории, как, допустим, помощник президента по экономическим вопросам Аркадий Дворкович отпросился у Медведева в отпуск, поехал в отпуск. Поскольку он не отпросился у Путина, то пришлось ему возвращаться откуда-то, не то с Мальдив. не то с Канар с полдороги. В ответ Медведев проводит совещание не где-нибудь, а в Северодвинске, ну, чтобы, значит, все министры с горя приехали в Северодвинск.
Это такие мелкие даже не аппаратные разборки, а попытки напомнить президенту Медведеву его место, и мы видим, что президент и в случае в Берлине, когда он был вынужден говорить, что убийство Эстемировой – это провокация, и в случае визита в Южную Осетию он в последнее время используется в качестве такого… Раньше приходилось говорить Путину, а теперь, вот, можно поручить, не знаю, вот, пресс-секретарю что ли.
И понятно, что визит в Южную Осетию – это в значительной степени, как я уже сказала, следствие наших внутренних разборок – это указать Медведеву то место, которое оно занимает, но это еще и указать Соединенным Штатам то место, которое занимает Медведев. Потому что я не уверена, что США делали какую-то ставку на Медведева. Там ходили какие-то схемы в Госдепе, что давайте продемонстрируем Медведеву, что, все-таки, он – настоящий президент России, и что не следует ему ввязываться снова в грузинскую войну, которая приносит выгоды только премьеру. Зачем ему это?
Ну, на всякий случай, чтобы показать американцам, как обстоят российские политические реалии, сразу после визита Обамы Медведева послали туда в Южную Осетию. И самый же важный вопрос – что все по-прежнему остается подвешено. Потому что ситуация существенно изменилась по сравнению с ситуацией год назад. Год назад российско-грузинскую войну можно было свалить на Буша. Сейчас, очевидно, не свалишь на Обаму. Но год назад не было проекта Nabucco, а сейчас, как я уже сказала, новая война с Грузией и занятие Грузии означает фактически де-факто крест на Nabucco, и показать, что без российского газа или без российского участия Европа не обойдется.
Понятно, что 90% экспертов и я в том числе считают, что уже сам факт того, что о возможной войне в этом году так много говорят, означает, что ее не будет. Там часть экспертов говорит, что Россия не будет воевать, потому что российская армия слишком слаба. Это показала прошлогодняя война. Хотя, на мой взгляд, прошлогодняя война показала как раз, что российская армия очень эффективна, если ее использовать как паровоз, а не как Мерседес, как массовую армию времен Второй мировой войны, а не для нанесения точечных ударов.
Но тем не менее, что, вот, прошлогодняя российско-грузинская война показала, что российская армия не умеет наносить точечных ударов, в связи с чем, собственно, и затеяна ее реформа. Тем не менее, мы, к сожалению, прекрасно понимаем, что вот эти 2 ближайших месяца – они в какой-то степени ключевые для России, потому что от решений внутри Кремля, а они, к сожалению, зависят не от ситуации в мире, а от представлений Кремля о ситуации в мире. Зависит, пересечет ли Россия ту черту, которая отделяла просто хулиганство от чего-то более серьезного.
Вопрос: «Просьба прокомментировать историю о том, что запуски Булавы, якобы, срывают диверсанты».
Ну, я совсем не специалист в ракетах. Насколько я понимаю, у Булавы 2 проблемы. Одна, которая очень положительная, которая заключается в том, что у нас в советское время, когда всего было много и вся страна работала на военно-промышленный комплекс, у нас были принципиально разные ракеты, твердотопливные и жидкостные для военно-морского флота и для ракет наземного базирования. И соответственно, в ельцинские времена – это было одно из немногих самых здравых решений, которое было принято – это решение, чтобы Булаву проектировал тот же Московский институт теплотехники, который проектирует ракеты наземного базирования. Потому что просто не выдержит никогда российская экономика, чтобы у нас было каждой твари по паре. Мы не Ноев ковчег в научно-техническом смысле. Насколько я понимаю также, в момент разработки Булавы отказались от стендовых испытаний, что привело к тому, что все несчастья, которые происходят обычно на стенде, у нас происходят в режиме реального времени, и Булава каждый раз уверенно падает в море. Все-таки, насколько я понимаю, это технологически преодолимые вещи, связанные кроме того и, к сожалению, показывающие то, насколько просто утеряна технологическая дисциплина в нашем военно-промышленном комплексе. Мы то поставляем бракованные МИГи Алжиру, то у нас индийские ракеты в очередной раз не летают. То есть несмотря на все гигантские разговоры о том, что, вот, мы сейчас вложим деньги в нанотехнологии, и что мы сейчас, там, обеспечим 20% мирового рынка судостроения к 2020-му году, реальность заключается в том, что просто отучились заворачивать гайки. А с незавернутыми гайками Булава не летает.
Вот у меня спрашивают тут, что у нас за строй и как, вообще, все это называется.
Я думаю, что строй, который у нас есть, называется «петрократия». Вот есть демократия, вот есть олигархия, а петрократия – это когда нефть пребывает обожествленной. Вот есть в мире большое количество стран, которые живут за счет того, что у них есть нефть. Но многие из них, ну, например, тот же Иран имеет при этом какую-то еще собственную идеологию, в данном случае фундаменталистский ислам.
А наша страна никакой другой идеологии не имеет, у нас непосредственными божествами являются соответственно нефть и газ. Должна сказать, что представление о том, что с помощью нефти и газа, можно их использовать как геополитические инструменты – оно, конечно, не новое, оно прекрасно было известно Советскому Союзу еще. Вот я не знаю, знакомо ли слушателям такое замечательное имя как Энрико Маттеи. Это глава итальянской нефтяной компании ENI, которую мы тоже все знаем, потому что Берлускони дружит с Путиным. И, наверное, многие задумывались, а откуда вообще в Италии государственная нефтяная компания? Ответ очень смешной: эту компанию государственную нефтяную создали еще фашисты. А потом вот этому самому господину Маттеи, который был коммунист ярый, уже после соответственно освобождения Италии его послали эту компании разукрупнять.
Коммунист Маттеи быстро сообразил, что лучше ее не разукрупнять. А поскольку в Италии нефти не было, то он договорился очень хорошо с Советские Союзом. И компания ENI на самом деле просто продавала советскую нефть по выгодной для себя цене. То есть это был такой советского времени Гунвор, который понятно, куда использовал полученные деньги. Плюс ENI на очень выгодных для развивающихся стран условиях помогала им в освоении их нефтяных месторождений и соответственно являлась как бы противовесом традиционным империалистическим компаниям.
И так это продолжалось довольно долго, пока господин Маттеи не разбился в очень подозрительной авиакатастрофе. Это я собственно к тому, что, вот, Советский Союз давно освоил принцип вмешательства путем нефти и газа в мировые дела. Но как показывает история господина Маттеи, это вмешательство не привело к тому, что Италия стала коммунистической страной. Или, скажем, нефтяное эмбарго 1994 года не привело к тому, что Запад отказался от поддержки Израиля. Или, скажем, падение цен на нефть в середине 80-х, благодаря которому рухнул Советский Союз, все-таки, было не столько инструментом, с помощью которого разрушили Советский Союз, сколько… Ну, Советский Союз был смертельно болен, у него была кислородная подушка, на которую он дышал, она называлась «нефтяные цены». Кислородную подушку отняли, Советский Союз умер. Но был целый ряд других более основательных причин, из-за которых вся конструкция дышала на ладан. Например, война в Афганистане. Например, тот факт, что российская наука и техника, к сожалению, начала резко отставать от Западной, и это нельзя было восполнить никакими нефтяными доходами. То есть если бы Советский Союз был всем тем, что он о себе говорил, миролюбивой страной с ограниченным контингентом советских войск в Афганистане и передовой наукой и техникой, то падение нефтяных цен не оказало бы на него никакого влияния. Но поскольку Советский Союз был ровно наоборот, то он от этого умер.
И вот если вы, кстати, посмотрите на политику премьера Путина, она в значительной части кажется очень рациональной. Эта рациональность связана с тем, что, как я уже сказала, посмотрите, от чего умер Советский Союз. От непроизводительных расходов на высокие технологии, неосуществимых при том характере общественного строя, который был. А от войны в Афганистане и от падения цен на нефть. Посмотрите, на что направлена реально политика Путина. Первое. Войны в Чечне нет, война в Чечне сдана в аренду Рамзану Кадырову и эта тема забыта. То есть она нас не может подкосить как подкосил Афганистан. Второе, высоких технологий тоже нет – есть разговоры о высоких технологиях, время от времени там выходит Сергей Борисов Иванов и говорит, что у нас тут скоро будет свой ГЛОНАСС, для этого достаточно повысить на 21% пошлины на GPS. Ну, понятно, что даже, несмотря на Сергея Борисовича Иванова и на те неизвестно куда потраченные миллиарды на ГЛОНАСС, все-таки, на самом деле не пытаемся мы вкладывать большое количество денег в нанотехнологии. Это еще очень полезно для режима с социальной точки зрения, потому что, ну, кто был тем основным ферментом, который вызывал недовольство, высказывал недовольство строем в 1991-м году? Да вот эти самые ученые, вот эти самые сотрудники НИИ. И как раз очень разумно сделать так, чтобы никаких высоких технологий в стране не было, и мозгов не было, чтобы они все уехали на Запад, а в стране остались люди, которые ездят на озеро Селигер и слушают, как велика и прекрасна Россия.
И третья составляющая – это наша внешняя политика, которая строится на поддержании наиболее одиозных режимов. Чем большее беспокойство в мире, тем выше цены на нефть. То есть вот по этим трем позициям можно посмотреть, что политика премьера Путина с абсолютно рациональной точки зрения – она направлена на нейтрализацию всех тех трех факторов, которые погубили Советский Союз. И на абсолютную консервацию правящего режима. Это, вот, ее рациональная составляющая.
К сожалению, есть еще и нерациональная составляющая. Потому что очень трудно объяснить, почему в Кремле решили, что помимо того, что, вот, добывать бабки из нефти и газа, а надо еще и позиционировать себя как сверхдержаву. Ведь ни Нигерия, ни Венесуэла, ни Саудовская Аравия, которые тоже имеют большие доходы от нефти, не являются сверхдержавами. Почему надо позиционировать себя как сверхдержаву, а газ как сверхоружие? Потому что как я уже сказала, проблема заключается в том, что в тот момент, когда вы убеждаете всех, что газ – это ваше оружие, а не ваш товар, ваш газ перестают покупать. Что, собственно, и случилось. И собственно, ничего бы особенно страшного во всей этой истории не было бы, потому что понятно, что режим Путина – ну, Россия явно знавала более худшие времена. Ну, ничуть мы живем не хуже, чем при Николае I или при Александре III. И в истории России только что кончился период, когда государства Россия вообще не было, когда был СССР, а Россия была уничтожена – она впала в анабиоз на 70 лет, сейчас хотя бы проснулась.
И понятно, что уж Россия пережила Сталина, как-нибудь переживет компанию Байкалфинансгрупп и компанию Гунвор. Но существует 2 обстоятельства очень печальных. Одно называется глобализация. Глобализация – это, прежде всего, когда мозги утекают туда, где свобода. И если даже при Сталине мозги оставались за загородкой, потому что их никто не пускал, они в самом худшем случае ехали на Восток, в ГУЛАГ и там погибали – на Запад они не ехали. Были отдельные выдающиеся люди, которые успевали сбежать на Запад. Да? Там, например, знаменитый физик Георгий Гамов, который все понял и сбежал на Запад.
Но, в принципе, мозги оставались за загородкой. А сейчас они бегут, и Россия рискует оказаться в положении Латинской Америки, в которой уже очень много стран с более-менее нормальными режимами. Но Латинская Америка все равно хронически отстает от США, потому что лучшие мозги Латинской Америки уезжают в США.
Вторая проблема – она в характере текущего кризиса. Уже стало банальностью говорить, что кризис, который сейчас переживает мир, это типичный кондратьевский кризис, связанный с тем, что… А кондратьевский кризис – это когда отмирают старые способы производства, ну, например, мануфактура. Вот очевидно, что новый способ производства, который возникнет, когда этот кризис кончится, он будет основан, видимо, в полной мере на информационных, на высоких, на нанотехнологиях. А соответственно это означает, если пересказать то же самое, только другими словами, что на самом деле кондратьевские кризисы происходят не из-за каких-то частных причин, даже не из-за высокой цены на нефть, даже не из-за деривативов. Они происходят в тот момент, когда общество перестает системно внедрять те новые изобретения и открытия, которые оно теоретически может внедрить. Это ни в коем случае не касается России, это, кстати, касается, прежде всего, Америки. И это означает, что общество, на самом деле, изобрело гораздо больше, чем оно внедрило. И кризис кончается, когда общество это внедряет.
И вот очевидно, что будут страны, которые смогут преодолеть эту разницу между реальностью и потенциалом человечества. Очевидно также, что будут страны, которые, например, вследствие утечки мозгов, не смогут преодолеть эту разницу. И что просто центробежной силой Россия может оказаться выброшена на обочину совсем. Она окажется, вот, на озере Селигер. Она окажется в ситуации, когда нам объясняют, какие мы великие, а реальность – это убийство Эстемировой, реальность – это недействующий ГЛОНАСС, на который списали кучу денег, реальность – это, вот, обвинения типа предъявленных Чичваркину.
Юлия Латынина
