Старая серая хрущевка на четыре подъезда стоит в этом месте уже ровно 60 лет. За это время во дворе выросли высокие деревья, выше самого дома в пять этажей, и под ними летом – плотная и уютная тень.
В этой тени примостилась лавка со спинкой, на которой каждый летний вечер собирается электорат. Кто-то в этом доме родился и прожил всю жизнь, а кто-то вселился в него с родителями, когда его только построили, да так и остался до конца жизни. Лавка же стала местом откровения, где обсуждались самые злободневные события. Вот и в этот раз там сидели старушки и отплевываясь шелухой от семечек, вели светские беседы.
– А наш-то царек – орел!
– Ну не орел, а орлик…
– Да перестаньте вы – орел! Ну кто мог так смело сигануть прямо в фонтан с закатанными рукавами – никто, ни у кого смелости не хватило, а этот – смог!
– Да перестаньте вы про смелость. Сын у меня там недалеко служит, так военных в город просто не пускали, разворачивали, пока он по фонтану шлялся.
– И что? Они там – хамло одно. Матюкаются в своих окопах как сапожники, зачем царю такое слушать? Особенно, когда он в фонтане с детишками. Простой такой, как вот мы с тобой.
– Минуточку! Я по фонтанам не шастаю!
– А вот и зря. Проще надо быть. Проще. Тогда люди к тебе и потянутся. А как он сам фонтан сделал посреди фонтана? Ну не красавец!
– Не видела я этого.
– Ну понятно, не видела, это он с виду такой… э-э-э, неопытный. На самом деле – умница и находчивый, каких мало. Штаны-то у него мокрые от фонтана были, никто и не видел, как он сам фонтан сделал.
– А с чего ты вообще решила, что так все было?
– Люди говорят, с которыми мы за него агитировали. Рассказывали, что возле его дворца поставят специальную чугунную конструкцию «Ёлку Мерцалова», и теперь все, кто будет приезжать с официальным визитом, будут под нее фонтаны делать. К вечному огню бродить не будут, место там проклятое, там венки с ума сходят, а ёлка -есть ёлка. На Новый год ее наряжать буду коробочками, перевязанными тесемочками. В общем – заживем по-новому.
– Да смотри, заживем. Говорят, что тарифы снижать никто не станет, а мы-то варежки разинули…
– Так, разговорчики! Он уже и так, для своего роста, сделал выше головы. Вот что Сивый сделал за свои первые 20 дней? Да ничего! Какую-то ассоциацию там с Европой подписал. А намажешь ту ассоциацию на хлеб? Не намажешь. И вообще, сдается мне что про Европу нам голову дурили все эти пять лет.
– Да нет, таки подписал.
– И что? Кто эту Европу живьем видел? Ты? Ты? А может ты? Никто? С чего вы взяли, что она вообще есть? А наш орел – раз и дозволил заходить в дворец в шортах. Если у кого шортов не окажется – выдадут казенные, а чьего размера не окажется – может и вовсе без штанов заходить.
– А мне вчера сон снился. Про царя нашего, батюшку. Иду я, значит раненько, еще до первых петухов…
– Это до каких петухов? Которые теперь самые первые?
– Да нет, до настоящих?
– Господи, так они – фальшивые петухи?
– Дура ты, Петровна. Про птиц я говорю. Так вот, иду и вижу, под кустом спит наш батюшка, помятый испачканый и как ребенок – скрутился калачиком и только сопит. Так мне на душе тепло стало. Царь, а весь – наш, и в нашем оливье. Прямо захотелось подойти и расцеловать сердечного.
– И как, расцеловала?
– Нет. Проснулась я на самом интересном.
– Вот что я вам скажу – никогда у нас такого душевного царя не было. Чтобы из наших, чтобы как наш. А этот – и выглядит как мы, и ведет себя как мы, и говорит – как мы.
– Ну тут вы хватили! Матом-то он еще не говорил ни разу.
– Да не волнуйтесь вы! Все будет хорошо. Сто дней ему надо просидеть и выборы пережить, а потом – не станет себя сдерживать. Вот тогда заживем как люди. Он же как мы? Себе же он зла не пожелает, значит, и нам – тоже. А его мокрые штаны мне ближе чем вот это все вот, что было! Терпеть это ненавижу!
Дебаты закончились поздно вечером. А когда лавочка опустела, то напоминанием о бурных дебатах осталась куча лушпаек от семечек, обертки от чего-то и два небольших полиэтиленовых пакета, а над лавочкой до ночи висел дух восторга за царя-батюшку.
