Так недавно, к сожалению не могу припомнить кто из российских ведущих рассказывал своему оппоненту, что родина — это оказывается по чешски семья !
Я слушал их поначалу попросту рассмеялся над ними, и забыл про них.
Но вот на днях, читая очередной исторический опус наткнулся на слова Наполеона, который заявил, что: У московитов нет родины !
А ведь он прав! У россиян ведь действительно нет понятия семьи — крови!
Объединяющая их система ценностей замешана на чем угодно: религии, языке, идеологии, земле (территории), но не семье, нации, крови!
Я реально задумался, слова Наполеона открыли мне глаза на весьма важный аспект, на причину, на систему ценностей, согласно которой мы строим свою жизнь.
Систему, руководствуясь которой мы принимаем те или иные решения.
Смотрите — если спросить любого россиянина (имперца) о его отношении к родине, о чем он переживает, о чем страдает — то он всегда предметом своих переживаний назовет свою родину — землю — мать сыру землю !
Опять же, вспомните, за что он готов умереть?
Ни пяди земли врагу , Ни шагу назад , и прочие территориально привязанные ценности. То и есть московит по природе своей запрограммирован на принадлежность свою, привязанность к земле, которой ему, всегда мало, всегда ему надо еще, и он готов умереть за то чтобы земли под его родиной стало больше!
В это же время система ценностей европейская несколько иная — она кровная, и действительно родина для большинства из нас — это наша семья! И ее интересы для нас пожалуй мы поставим всегда выше интересов земли, территории.
Нет, я как раз не говорю о том, что если враг нападет на нашу землю, мы дружно, всей семьей, сядем на чемоданы и двинемся в сторону границы, нет. Благополучие нашей родины — нашей семьи во многом зависит от земли на которой мы живем — нашей земли, нашей собственности, нашей кормилицы — и наш святой долг сохранить ее для наших потомков. Мы мотивированы стоять до конца — но стоять мы будем за свою землю, будем защищать ее, а не захватывать, как намерены это делать наши соседи.
Но не это важно. Я хочу обратить внимание на другой момент, на противопоставление интересов семьи интересам земли — на выбор при котором — земля (территория) и семья занимают разные чаши весов. А потому, в одном из вариантов, выбор можно сделать против своей семьи — своей крови, выбор в угоду земли.
Вы скажите, что это не возможно? Что неспособен человек пойти на своего брата, простить убийство семьи врагу, принести своих детей на алтарь, ради того, чтобы у его родины земли стало больше? Что не подымется у него рука на мать? Да?
Нет! Может, и способен, и пойдет он на это — ибо такова его система ценностей, так устроен его мир, и ему не составит никакого труда принести интересы своей родины (семьи) в угоду интересов своей родины (земли). А говоря прямо — предать свою родину — свою семью!
Понятно конечно, что можно рассказывать про долг перед родиной (какой из), про святые цели, про фанатическую преданность идее, про сакральные ценности и духовные идеалы — но верите, как по мне, все это дешевая ширма за которой скрывается обычная жажда власти, выедающая мозги алчность.
Патологическое желание обладать ради обладания. Владеть тем, что радости уже давно не приносит. Чахнуть над златом.
Жаждать, изнемогать, чувствовать голод — унять который просто невозможно.
Называется это чувство (желание) очень просто: Имперская шизофрения , обострение которой мы сегодня наблюдаем у нашего соседа
Спорная теория, маловероятная, поклеп , — возможно скажите вы, но вот уж нет, и в подтверждение своих слов я предлагаю вам ознакомиться с выдержками из воспоминаний князя Александра Михайловича Романова, который мою идею обосновывает концептуально и на живом примере:
Мне пришло в голову, что, хотя я и не большевик, однако не мог согласиться со своими родственниками и знакомыми и безоглядно клеймить всё, что делается Советами только потому, что это делается Советами. Никто не спорит, они убили трёх моих родных братьев, но они также спасли Россию от участи вассала союзников. Некогда я ненавидел их, и руки у меня чесались добраться до Ленина или Троцкого, но тут я стал узнавать то об одном, то о другом конструктивном шаге московского правительства и ловил себя на том, что шепчу: Браво! Как все те христиане, что ни холодны, ни горячи , я не знал иного способа излечиться от ненависти, кроме как потопить её в другой, ещё более жгучей. Предмет последней мне предложили поляки. Когда ранней весной 1920-го я увидел заголовки французских газет, возвещавшие о триумфальном шествии Пилсудского по пшеничным полям Малороссии, что-то внутри меня не выдержало, и я забыл про то, что и года не прошло со дня расстрела моих братьев.
Я только и думал: Поляки вот-вот возьмут Киев! Извечные враги России вот-вот отрежут империю от её западных рубежей! Я не осмелился выражаться открыто, но, слушая вздорную болтовню беженцев и глядя в их лица, я всей душою желал Красной Армии победы. Не важно, что я был великий князь. Я был русский офицер, давший клятву защищать Отечество от его врагов. Я был внуком человека, который грозил распахать улицы Варшавы, если поляки ещё раз посмеют нарушить единство его империи. Неожиданно на ум пришла фраза того же самого моего предка семидесятидвухлетней давности.
Прямо на донесении о возмутительных действиях бывшего русского офицера артиллерии Бакунина, который в Саксонии повёл толпы немецких революционеров на штурм крепости, император Николай I написал аршинными буквами: Ура нашим артиллеристам!
Сходство моей и его реакции поразило меня. То же самое я чувствовал, когда красный командир Буденный разбил легионы Пилсудского и гнал его до самой Варшавы. На сей раз комплименты адресовались русским кавалеристам, но в остальном мало что изменилось со времен моего деда.
― Но вы, кажется, забываете, ― возразил мой верный секретарь, ― что, помимо прочего, победа Будённого означает конец надеждам Белой Армии в Крыму. Справедливое его замечание не поколебало моих убеждений. Мне было ясно тогда, неспокойным летом двадцатого года, как ясно и сейчас, в спокойном тридцать третьем, что для достижения решающей победы над поляками Советское правительство сделало всё, что обязано было бы сделать любое истинно народное правительство.
Какой бы ни казалось иронией, что единство государства Российского приходится защищать участникам III Интернационала, фактом остается то, что с того самого дня Советы вынуждены проводить чисто национальную политику, которая есть не что иное, как многовековая политика, начатая Иваном Грозным, оформленная Петром Великим и достигшая вершины при Николае I: защищать рубежи государства любой ценой и шаг за шагом пробиваться к естественным границам на западе! Сейчас я уверен, что ещё мои сыновья увидят тот день, когда придёт конец не только нелепой независимости прибалтийских республик, но и Бессарабия с Польшей будут Россией отвоёваны, а картографам придётся немало потрудиться над перечерчиванием границ на Дальнем Востоке.
В двадцатые годы я не отваживался заглядывать столь далеко. Тогда я был озабочен сугубо личной проблемой.
Я видел, что Советы выходят из затянувшейся гражданской войны победителями. Я слышал, что они всё меньше говорят на темы, которые занимали их первых пророков в тихие дни в Кафе де Лила , и всё больше о том, что всегда было жизненно важно для русского народа как единого целого. И я спрашивал себя со всей серьезностью, какой можно было ожидать от человека, лишенного значительного состояния и ставшего свидетелем уничтожения большинства собратьев: Могу ли я, продукт империи, человек, воспитанный в вере в непогрешимость государства, по-прежнему осуждать нынешних правителей России? Ответ был и да и нет .
Господин Александр Романов кричал да . Великий князь Александр говорил нет . Первому было очевидно горько. Он обожал свои цветущие владения в Крыму и на Кавказе. Ему безумно хотелось ещё раз войти в кабинет в своём дворце в С.-Петербурге, где несчётные книжные полки ломились от переплетённых в кожу томов по истории мореплавания и где он мог заполнить вечер приключениями, лелея древнегреческие монеты и вспоминая о тех годах, что ушли у него на их поиски. К счастью для великого князя, его всегда отделяла от господина Романова некая грань.
Обладатель громкого титула, он знал, что ему и ему подобным не полагалось обладать широкими познаниями или упражнять воображение, и поэтому при разрешении нынешнего затруднения он не колебался, поскольку попросту обязан был положиться на свою коллекцию традиций, банальных по сути, но удивительно действенных при принятии решений.
Верность родине. Пример предков. Советы равных. Оставаться верным России и следовать примеру предков Романовых, которые никогда не мнили себя больше своей империи, означало допустить, что Советскому правительству следует помогать, не препятствовать его экспериментам и желать успеха в том, в чём Романовы потерпели неудачу. Оставались ещё советы равных.
За одним-единственным исключением, они все считали меня сумасшедшим. Как это ни покажется невероятным, я нашел понимание и поддержку в лице одного европейского монарха, известного проницательностью своих суждений.
― Окажись вы в моём положении, ― спросил я его напрямик, ― позволили бы вы своей личной обиде и жажде мщения заслонить заботу о будущем вашей страны?
Вопрос заинтересовал его. Он всё серьезно взвесил и предложил мне перефразировать вопрос.
― Давайте выразим это иначе, ― сказал он, словно обращался к совету министров. ― Что гуще: кровь или то, что я назвал бы имперской субстанцией . Что дороже: жизнь ваших родственников или дальнейшее воплощение имперской идеи? Мой вопрос ― это ответ на ваш. Если то, что вы любили в России, сводилось единственно к вашей семье, то вы никогда не сможете простить Советы. Но если вам суждено прожить свою жизнь, подобно мне желая сохранения империи, будь то под нынешним знаменем или под красным флагом победившей революции ― то зачем колебаться? Почему не найти в себе достаточно мужества и не признать достижения тех, кто сменил вас ?
Что дороже: жизнь ваших родственников или дальнейшее воплощение имперской идеи ? — вот она имперская шизофрения в одном предложении. Выбор, невозможный для нормального, здравомыслящего человека, Выбор при котором на одной из чаш весов лежит ваша кровь — жизнь ваших родственников, а на другой — тщеславие и гордыня, эфемерная империя, лоскутное одеяло, чемодан без ручки. Достижение, ценность которого весьма сомнительна.
