Требование президента не разыгрывать национальную карту в ходе выборов возымело примерно тот же эффект, что и предложение Ходжи Насреддина «не думать об обезьяне».
Говорят ли политики наперебой о национальном вопросе или заговорщически молчат о нем, он в любом случае оказывается центральным пунктом повестки дня. И это тем более неизбежно, что в нашем случае «обезьяна» существует не только в воображении.
Но что такое «национальный вопрос» сегодня? В прошлом и позапрошлом веках он был, прежде всего, вопросом о праве наций на самоопределение, часто осуществляемое вооруженным путем. С некоторых пор, акценты сместились. Для России, как и для многих развитых стран, главной головной болью стала не борьба за независимость или воссоединение тех или иных территорий, а своего рода молекулярная война, не имеющая отчетливых линий фронта.
В девяностых – начале нулевых годов Россия столкнулась на Северном Кавказе с проблемой сепаратизма отдельно взятого региона. Сегодня география «кавказского вызова» воспринимается уже совсем иначе. Сальск, Кондопога, Харагун, Зеленокумск, Сагра – все больше глухих местечек по всей стране становятся именами нарицательными, символами этой молекулярной войны. Не говорю уже о крупных городах – здесь сводки с фронтов уличной герильи стали дежурной новостью.
От официальных лиц мы слышим обычно, что подобные конфликты носят «всего лишь» бытовой характер. На фоне оперативного вмешательства диаспор в защиту «своих», эти бюрократические уловки выглядят весьма наивно. Тем более что бытовым конфликтам ничто не мешает быть этническими.
Но главное заблуждение бюрократического разума состоит не в том, что он пытается избежать обсуждения проблемы, а в том, что он ее просто не видит, не опознает в полной мере. Он реагирует на межэтнические конфликты как на явные раздражители. Между тем, это всего лишь боль, а не сама болезнь. Это симптомы тектонических социальных процессов, угрожающих самым основам современного общества.
Вот лишь некоторые из них.
Новое «великое переселение народов». Дело не просто в том, что множество людей перемещается с юга на север в поисках лучшей жизни. Дело в том, что на плечах они несут с собой архаичные общественные связи. Достигая определенной критической массы в принимающей стране, иммигранты воспроизводят на новом месте тот самый социальный ад, против которого проголосовали ногами.
Новое издание «набеговой экономики». Одной из причин т.н. «покорения Кавказа» было то, что, продвинувшись достаточно далеко на юг, Россия столкнулась с весьма неприятным экономическим укладом: набеговой экономикой, которую практиковали некоторые горские сообщества в отношении «равнинных людей». Тогда это касалось лишь южного, казачьего фронтира. Сегодня фронтиром является вся страна. Разумеется, буквальные аналогии неуместны. Но факт состоит в том, что родоплеменная структура, сохранившаяся у некоторых народов, является идеальной матрицей для организованной преступности и, соответственно, одним из форпостов новейших форм криминально-паразитической экономики.
Новые «варварские княжества». Параллельно возникают и территориальные, военно-политические форпосты нового варварства, что способно многократно усилить размах паразитической экономики «выкупов» и «откупов». Главным политическим и правовым оффшором стала кадыровская Чечня, с ее ореолом неприкосновенности, личной гвардией, собственной таможней, экстерриториальностью граждан (российские правоохранители вполне обыденно говорят, например, о том, что им пришлось «выманивать» подозреваемого по одному из громких дел с территории Чеченской республики).
Это далеко не полный перечень тех грозных вызовов, которые угадываются за стертым ярлыком «национального вопроса». Вызовов настолько системных, что бюрократии о них страшно даже задумываться. Легче колоть обезболивающие. Например, «лечить» население толерантностью или запрещать упоминание национальности преступников в СМИ. Даже если представить себе невозможное – а именно, что подобные меры могут сделать этнические конфликты менее заметными и обсуждаемыми, – это не поможет, а затруднит решение перечисленных (и подобных им) системных проблем.
Потому что в ситуации, когда доктора прописывают Боржоми, последним шансом больного является его боль.
Михаил Ремизов, президент Института национальной стратегии
