В России потенциальные поводы для дня траура на каждом углу. Мы опять и опять приспускаем флаги. Потому что донашиваем советскую материю. Она рвется и трещит, и штопать ее все труднее.
Приспущенные флаги в Кремле Фото bbc.co.uk
Говорят, Россия спокойна и даже отчасти довольна, и мышцы у людей расслаблены, особенно — лицевые, а значит, мы все ближе к Европе.
А по мне, это блаженство и расслабленность бомжа, которому некуда идти. Пока лето, он бродит туда-сюда в отрепьях, растягивается беззаботно прямо на лужайках. Но впереди — совсем не европейский мороз.
В прямом смысле — мороз. Очередное испытание для изношенных коммуникаций, а значит, и для домов, смертельный риск для множества жизней.
Вчера гулял с пятилетним сыном на даче в сорока километрах от Москвы. Играли в догонялки возле темной кирпичной школы, напоминающей прокопченное здание фабрики из девятнадцатого века. Ваня в прыжке ударил ножкой по школьной стене. Сразу посыпались кирпичи. Штук пять отлетело.
— А я здесь учиться буду, пап?
— Нет, не здесь.
Зато другие дети — здесь. Сколько таких школ в стране, где в любую минуту возможен камнепад? А сколько зданий по стране, которые сегодня-завтра могут обрушиться? Каменных и деревянных, чудовищных, в трещинах, с истлевшими перегородками. И ведь рушатся постоянно, на головы жильцов, но число жертв обычно недостаточно для громкой новости.
Страна изношенного прошлого. Воинственный антисоветизм — уже давно признак комплекса неполноценности перед прошлым. Треск. Фальшивый советизм — бесплодное заигрывание с ретро. Треск.
Трещат старые одежды. Пустота.
Страна изношенных людей. Трижды и четырежды обманутых. Свыкшихся с подлостью. Сквозь двадцатилетие прочерчена радикальная кривая — падения надежд и всякой пассионарности. Недоверие и неверие всем — власти, соседу, даже себе. Физическая изношенность: пьющие, прокуренные, с вялой бранью на губах, становятся предсмертными развалинами к пятидесяти годам.
Мы удивляемся Сагре. Давайте честно: удивляемся. Надо же, в уральском поселке местные жители дали отпор налетчикам. Мы привыкли, что там нет жизни — в бессчетных поселках страны. Дороги туда непроезжие, советские узкоколейки растащены по кускам. Вероятнее наведаются медведь и волк, чем “скорая” и полиция. Там лежат в беспамятстве среди бурьяна люди, потерявшие человечий облик, там не ставят уже крестов на могилах — сгодятся холмики, там если на что и хватает сил — повеситься. Мы с этим смирились, так ведь? Сагра — сенсация, потому что, оказывается, в русском селе еще возможно общее действие.
Они вооружились чем было, сагринцы. А страна вооружена? Тем, что есть? Залежами дряхлых снарядов, которые без контроля и без присмотра взрываются и летят во все стороны? Кстати, как поживает наш ядерный щит? Можем ли мы быть уверены, что там, где все, куда ни глянь, прохудилось, хоть какая-то сфера в нормальном состоянии?
Мы латаем дыры, штопаем ветошь, но в итоге танцуют мосты или, что страшнее, взрывается ГЭС. Мы донашиваем одежды советской инфраструктуры, но не воспроизводим кадры — от инженера до слесаря. Все меньше и меньше тех, кто умеет что-то делать руками. Сгубили ПТУ. Пэтэу, блин, падлы! А те, кто еще “техничит”, с утра заливают глаза.
Говорят: устарело уже 80% ЖКХ. А как проверить, сколько? В поселке, соседнем с моей дачей, водопроводные трубы сдохли уже.
— Иногда ванную принимаю, — рассказала лукаво тамошняя старуха. — Коричневая вода! И жирная. Как будто в какао поплавала. А пить нельзя. Петька Бобров запивал ей — тошнило два дня, и помер.
Конечно, смерть Боброва Петра не повод для национального траура. А сгоревшие в пожарах прошлого года?
В этом году по подъездам расклеено красивое такое объявление: “Уважаемые жильцы, в связи с вероятностью повторения пожаров просим купить в аптеке кислородную маску”.
Государство заботится о ваших легких. Предварительно позаботившись о лесниках — их сократив. Никто лесников не вернет. Зачем? Покупайте маску.
Фото lenta.ru
Фото lenta.ru
Фото lenta.ru
Запредельная трагедия “Булгарии” — это не ЧП. Это возможность повторения той же трагедии сколько угодно раз. Что у нас вообще с водой? Горьковское и Рыбинское водохранилища мелеют стремительно, и всем наплевать, а “таблица переменного уровня воды” показывает, что лишь в редкие часы там могут пройти крупные суда. По рекам ползут допотопные буксиры и баржи. А что с каналом Волга — Москва, ключевым для столицы? Береговые и гидротехнические сооружения тридцать седьмого года ржавы насквозь.
А над водой и землей летят самолеты. Садятся в воду, и гибнут люди. Садятся в тайгу. Иногда спасает чудо. Вот опять известие: у “Боинга” во “Внуково” при посадке лопнули шины.
Недавно я летел из одного города в другой. Всю дорогу трясло и мигали лампочки. Стюардессы укатили свою тележку, прыгнули в кресла, пристегнулись.
— Сколько он уже летает, наш старичок, — сказала одна из них нежным тоном фаталистки.
“Элите” невыгодно что-то менять. Не видят смысла. Если ты в тройке самых богатых англичан, зачем париться по поводу большой и дичающей России? Она нужна, пока приносит деньги. Менять ее — дорогая и бессмысленная морока. “Булгария” тоже давала прибыль, вот ее и гнали вперед — в бурю, под испуганные вскрики раскошелившихся пассажиров.
А может, не так уж и сложно начать изменения? Было бы реальное желание.
Недавно одному бомжу повезло: его сбил министр финансов Кудрин. Не убил, только сбил. Парню восстановили украденный паспорт и вернули в родной город в Пензенской области, помогли устроиться на работу, он благодарит судьбу. Немного оказалось надо. Слабо так всей России немножечко помочь, а?
Россия, расслабленная мышцами, не знает, куда идти. Бродит туда-сюда. Донашивает остатки одежды. Сделанной в СССР.
Сергей Шаргунов
Комментарий:
В России, действительно, изношены все механизмы, все имеющиеся механизмы и все имеющиеся машины кроме одной, которая блестяще работает, — машины по истреблению народа и страны.
У меня есть какая-то нечеткая и такая, туманная на все это реакция, которую мог бы, может быть, уточнить и придать ей какую-то другую лексику человек более духовный и возвышенный чем я.
Ну, во-первых, конечно, в России, действительно, изношены все механизмы, все имеющиеся механизмы и все имеющиеся машины кроме одной, которая блестяще работает, — машины по истреблению народа и страны. Вот эта машина, запущенная в 1991 году, набирает обороты, она прекрасно смазывается. Если какая-то деталь из нее выпадает или изнашивается, ее тут же заменяют новой.
Вот, сейчас такая ситуация, что нет человека, который ответственен за эту машину. Потому что все, включая и президентов, и премьер-министра, — часть этой машины. Машина хозяйничает над ними. Испорчено все, повторяю, все механизмы испорчены – изношены самолеты, пароходы, станки, метрополитен, дороги, изношены элиты, изношено человеческое сознание. Испорчен и изношен президент, абсолютно изношен и испорчен, и не поддается, может быть, исправлению премьер.
Он внутри испорчен, изношен как и вся огромная мега-машина государства. Это же часть государственной машины, и эта машина испорчена, она разваливается: не работают институты власти, не работают коммуникации, не работает система управления. Поэтому вот эта порча огромна, и о ней трудно говорить рационально.
Вот, есть генералы, прокуроры, которые стреляются. Это что? Он понял свою ответственность и застрелился. Ведь, это очень часто мы берем на себя ответственность. Это тот же трюизм, это слова. Трудно взять ответственность за то, на что ты не можешь больше влиять. Трудно взять ответственность за советскую техносферу, которая изношена до дна, дотла, вот, всем страшным капиталистическим укладом, который вырывает из любой машины, из любого завода все средства – не только прибыль, но и оборотные средства – и отправляет их на Запад, за границу, грабит это все.
Я говорю об общей картине, об общей метафизической картине нашей жизни. И искать в этой общей, во многом загадочной картине ответственных – это смешно. Потому что… Ну, посмотрим на лицо нашего президента. Оно взволнованно, оно опечалено событиями, он объявляет траур и он говорит «Надо разобраться», в очередной раз, в 2000-й раз. Он же не хотел этого зла. Ну что, он должен уйти? И вместо него поставить кого? Левитина? Или кого? Или меня, или вас?
Он является жертвой вот это запущенного страшного механизма, который, конечно, его вынес на вершину власти и, конечно, по-видимому, он должен чувствовать эту беду, он должен чувствовать сострадание, а, может, и не чувствовать. Я-то считаю, что для меня, например, самая высокая степень страдания (а я прожил жизнь, я знаю, что такое боль, я знаю, что такое удар, что такое хворь, болезнь, что такое тоска, что такое уныние), мне кажется, что самая страшная боль – это жить вместе с народом, своим, родным, любимым, который умирает и погибает. Вот эта боль несравнима ни с чем, понимаете? ни с ампутацией, ни с пыткой огнем.
И, вот, люди, которые сегодня живут вот в этом аду, они должны испытывать гигантское страдание. Или не испытывать.
Информация, которую я получаю, скудную, конечно, из властных кругов. Говорят, что они в панике, в растерянности. Они не знают, что делать, они мечутся, они тоже создают вот эти вот огромные надстройки, эти политтехнологии типа Народного фронта. Это все от какой-то беспомощности. Они же понимают, что это ничто не спасет.
Более того, это может, знаете, привести к воспроизведению этой власти в следующий политический период. Но воспроизведя эту власть в следующий политический период, мы воспроизведем весь ужас, связанный с этой властью. И власть не может жить в постоянном ужасе. Понимаете?
Есть вот такой, пастернаковский стих: «А в наши дни и воздух пахнет смертью. Открыть окно что вены растворить». Вот, в наши дни и воздух пахнет смертью. Открываешь форточку – а там за окном тонут корабли, падают самолеты и горят люди в своих хижинах, домах.
У Мандельштама есть такие стихи: «Нельзя дышать, и твердь кишит червями». Вот это тоже потрясающая фраза, которая говорит, что все разлагается, каждая молекула воздуха начинает распадаться. Это такие периоды в истории бывают. Это период, когда распадаются большие структуры, большие образования. Об этом можно печалиться.
Это может в том числе и империя, та, советская империя, да. Это можно печалиться. Конечно, ужасно, когда распадается ткань жизни, частью которой являешься ты сам. Это можно радоваться, потому что за концом света по откровению Иоанна Богослова грядет новый мир, новое человечество, новый Иерусалим, новая земля и небо. Поэтому как на это смотреть? Мы живем, повторяю, в очень тяжелый, ужасный, страшный период русской истории. Но русская история бесконечна, это не является концом России, не является концом русского народа и концом русской истории. Это просто такой, ужасный период.
Александр Проханов
echo.msk.ru
