Можно ли себе представить, чтобы этак 100 лет назад Московская городская управа назвала Первопрестольную «русским городом», запретила, к примеру, татарам говорить на их московских Ордынских улицах на родном языке и носить свою национальную одежду? Нет.

Фото Евгения Зуева
Даже самые инициативные чиновники города Глупова, описанного Салтыковым-Щедриным, до таких «патриотических» инициатив не додумались. Но сегодня в Москве разрабатывают для сведения приезжих «Кодекс москвича», исходя из того, что столица России – это город русских.
Все дело в том, что нынешние поборники интересов «русского народа» вкладывают в традиционные понятия «Россия», «русский человек», «русские столицы» какой-то новый, непривычный для русского слуха смысл. В конце концов, у дореволюционного российского чиновника был инстинкт самосохранения, которого нет в помине у депутатов Московской городской Думы XXI века. Он, дореволюционный российский чиновник, окончивший гимназию, а чаще всего – университет, в отличие от его нынешних собратьев, продукта советской и постсоветской образованщины, знал, что его отчизна – Российская империя – с момента своего рождения сложилась как многонациональная страна, варягов на княжение позвали не только славяне, но и финны (чудь), знал, что российское дворянство еще со времен Алексея Михайловича, с середины XVII века, сплошь состоит из инородцев, из потомков литовско-польской шляхты, татарских мурз, Рюриковичей, то есть варягов, и т.д. Он, русский чиновник, тем более начала ХХ века, отдавал себе отчет, что так называемая великая русская литература создавалась сынами всех народов России: и малороссами, и поляками, и особенно потомками татарских мурз (и Карамзин, и все великие Булгаковы, и Тургеневы – татарского происхождения), и российскими немцами и евреями. А столицы России – и Санкт-Петербург, и первопрестольная Москва – потому и называются столицами, что являются общим домом с открытыми дверями для абсолютно всех народов многонациональной России.
Я не случайно сравнил дореволюционное российское самосознание (как сейчас принято говорить, «дореволюционную российскую идентификацию») с нынешними представлениями русских о самих себе, нашедшими отражение в лозунгах «Москва – для москвичей!» или «Москва – русский город». Лично я вижу в этих поразительных переменах в самосознании русских признаки духовной деградации, напоминание о том, что тот сформировавшийся веками тип русскости, который завещали нам предки и на котором держалась веками наша многонациональная Россия, исчезает, разрушается. Идея объявить Москву «русским городом» – это не только признак деградации ума, но и признак деградации души, то есть откровенное предательство интересов российского народа и российского государства. В Интернете об этой московской инициативе высказались представители интеллигенции Татарстана и Северного Кавказа, и они говорят, что после введения в жизнь «Кодекса москвича» у властей России остается два выхода: или объявить о роспуске Российской Федерации как многонациональной страны, или по крайней мере перевести столицу страны из Москвы в другой, более веротерпимый, толерантный российский город. Нет необходимости доказывать (чего, кстати, не понимают авторы «Кодекса москвича»), что Россия, столица которой откровенно проводит ксенофобскую политику, не нужна ни народам Северного Кавказа, ни народам Поволжья, ни народам Сибири. Что произойдет с нашей страной, если вслед за «Кодексом москвича» появится «Кодекс Нальчика» или «Кодекс Казани», запрещающий русским говорить на русском языке в столицах национальных республик Российской Федерации?
Все эти разговоры о Москве как «русском городе» – проявления серьезной духовной болезни, которая постепенно, шаг за шагом, год от года поражает мозг и тело новой, посткоммунистической России. И болезнь эта называется на ученом языке «этническая русская идентичность», якобы основанная, как говорят ее идеологи и пропагандисты, на чувстве кровного, племенного родства. Надо понимать, что переход от национальной идентичности, основанной на духовном, религиозном выборе, на привязанности к своему государству и родине, к этнической и племенной идентичности на самом деле является в культурном отношении регрессом, признаком упадка. Стремление и русских почвенников, и российских демократов превратить Россию в Германию или в Польшу, то есть в этническое государство, где русские составляют большинство, как раз и привело к той «геополитической катастрофе», о которой так часто говорит наш нынешний премьер.
На самом деле лозунги «Москва для москвичей!», «Москва – город русских» являются перепевом идеи «суверенитета РСФСР», идеи выделения русского этнического государства из веками складывавшейся исторической России. В 1991 году Кремль отделялся по собственной воле от Киева, от Минска, от Крыма, Одессы, от всех главных городов Российской империи, а сегодня депутаты Московской городской Думы хотят довести начатое дело разрушения страны до конца и отделить Москву от Казани, Махачкалы, Элисты, Нальчика – от всего на свете. Им, этим московским политикам, живется неплохо, и ни о чем они больше не думают.
Я отдаю себе отчет, что противостоять начатой в 1991 году (и подготовленной всем советским периодом, когда исторически сложившаяся Россия расчленялась по национальным признакам) этнизации русской нации совсем непросто. Все самоубийственные идеи привлекательны. Элементарная, животная, племенная идентификация, основанная на общности крови, дается намного проще, чем утраченная нами дореволюционная духовная, культурная, религиозная русская идентичность. И чем меньше в современной России будет общества в широком смысле этого слова, чем глубже будет углубляющийся на наших глазах политический и экономический кризис, тем более благодатной будет почва для примитивной веры, что я лучше других, ибо я русский по крови. Сегодня очень легко стать популярным историком, выводя так называемые антирусские церковные реформы Никона из его «мордовского происхождения» или защищая истинную ценность славянофильства от «врагов русского народа» с фамилиями Изгоев (Ланде), Гершензон, даже от Милюкова и Бердяева.
Александр Сергеевич Ципко — главный научный сотрудник Института экономики РАН