Я далек от пессимизма. Думаю, что на западном направлении мы еще не добрались до “конца истории”. Не стоит преуменьшать изменения, которые произошли за последние двадцать лет. Снят идеологический антагонизм, снято военно-политическое противостояние и так далее.
Директор Московского Центра Карнеги, политолог Дмитрий Тренин
Все эти вещи нельзя воспринимать как должное. Да, есть соперничество, да, есть проблема безопасности, да, есть масса других проблем, в том числе таких, которые связывают внешнюю политику с внутренней, но это фундаментально отличается от ситуации четверть века назад.
Проблема безопасности, о которой я упомянул, заключается в том, что двадцать лет спустя после того, как была изнутри прорвана Берлинская стена, Россия все еще остается вне системы безопасности в Европе. В 1990-е годы не удалось ни включить Россию в НАТО, ни заключить двусторонний союз между нею и Соединенными Штатами Америки. Неудачей закончилась в начале 2000-х годов и попытка включить Россию в сколь-нибудь прочную коалицию с США и установить тесное партнерство с Европейским Союзом. После этих неудач Россия откатилась на резервную (традиционную) позицию самостоятельного игрока, который частично оппонирует Западу, а частично сотрудничает ним. Со своей стороны, США и ЕС, посчитав интеграцию России сверхтрудной задачей, также отказались на нынешнем этапе от идеи включения России в состав расширенного Западного сообщества. В итоге система безопасности в Европе была выстроена на двух столпах, двух опорах – ЕС и НАТО. Действительно, в результате европейской и атлантической интеграции возникло широкое пространство свободы, демократии и рынка. Тем не менее это пространство все еще не настолько широко, чтобы проблему европейской безопасности можно было считать решенной. Доказательством фундаментального изъяна существующей системы является война на Кавказе в августе 2008 года.
Расширение НАТО превратилось в генератор напряженности в отношениях России с Западом еще до прихода Путина в Кремль. А планы расширения на страны СНГ – Украину и Грузию – фактически превратилось в casus belli. В этом состоит главный урок российско-грузинской войны с точки зрения проблематики европейской безопасности. Стало совершенно ясно, что пределы безопасного расширения НАТО в восточном направлении уже достигнуты. То есть дальнейшее расширение в принципе может продолжаться, но безопасным оно уже не будет.
Вывод: проблема включения России в Евро-атлантическую систему безопасности – проблема того же калибра, как проблема включения Германии в европейское и трансатлантическое сообщество в первой половине ХХ века и проблема Советского Союза, проблема коммунизма во второй половине ХХ века. Это, таким образом, очень серьезная проблема, которую вряд ли можно решить за пару или пяток лет. Если ее удастся решить, то лишь долговременными и целенаправленными усилиями. До тех пор, однако, пока российская проблема не решена, она будет довлеть над всеми: над самой Россией, над остальной Европой и над Северной Америкой.
Грузинская война зафиксировала низшую точку отношений России и Запада со времен генсеков Андропова и Черненко. Поразительна полярность представлений о том, что произошло. На Западе Москву немедленно обвинили в агрессии против грузинской демократии. В Кремле сразу решили, что наиболее агрессивные круги в американском руководстве развязали – ркуками своих тбилисских ставленников – вооруженный конфликт против России. В результате в августе и сентябре 2008 года отношения России и Запада были гораздо более опасными, чем это казалось большинству наблюдателей. При определенных условиях конфликт мог бы возникнуть вокруг Черноморского флота, затем перекинуться на Крым. После этого беда могла бы стать настолько большой, что война на Кавказе показалась бы в сравнении с ней мелкой стычкой.
Крах в середине сентября 2008 года инвестиционного банка «Леман Бразерс» имел существенные позитивные последствия для геополитики. Внимание Москвы и Вашингтона переключилось на экономические сюжеты. Урок Грузии, однако, не прошел даром. Вопрос о параметрах отношений России и Запада в сфере безопасности вернулся в поле международных дискуссий. На Западе вновь задаются вопросом «Что делать?» – и предлагают набор стратегий – от сдерживания до какого-то нового варианта включения России в процесс сотрудничества с НАТО, ЕС и США. Наиболее вероятным при этом выглядит, комбинация сдерживания с попыткой конструктивного вовлечения России в продуктивные отношения с Западом.
Внутренняя и внешняя политика
Вопрос о связи внешней и внутренней политики колоссален по объему. На мой взгляд, связь эта крайне сложная. Зависимость здесь не линейная. Многочисленные клише, которые распространены в этой связи, страдают идеологизированностью. Действительно ли демократии не воюют друг с другом? Проблема не достаточно проработана, поскольку до сих пор не было достаточного опыта параллельного существования автономных по отношению друг к другу демократий. Можно спорить, насколько демократичны были республиканская Франция и парламентская Британия, когда едва не столкнулись друг с другом из-за кусочка Африки (Фашодский инцидент 1897 года), но Великобритания в этот же период воевала против вполне демократических по тем временам бурских республик Трансвааль и Оранжевой в Южной Африке. Можно вспомнить, что Германский рейхстаг, располагавший реальными финансовыми полномочиями, в 1914 году проголосовал за военные кредиты правительству, и что Первая мировая война поначалу была популярна во всех воюющих странах.
После Второй мировой войны практически все существовавшие в мире демократии сплотились вокруг США как единственной опоры и защиты от угрозы коммунизма, и любые противоречия между Америкой и ее демократическими союзниками были приглушены, пока продолжалась Холодная война. Тем не менее в период глобального противостояния демократическая Индия была геополитическим партнером Советского Союза, а управлявшийся военными правительствами Пакистан – союзником США. В структуре противостоявшего Советскому Союзу «свободного мира» насчитывалось – наряду с несомненными демократиями — немало военных диктатур, авторитарных и даже полуфашистских режимов (Франко в Испании, Салазара в Португалии, Пападопулоса и его «черных полковников» в Греции и т.д., не говоря уже о режимах Сухарто, Мобуту или Сомосы).
После окончания Холодной войны вопрос о противоречиях между демократиями и способах их разрешения предстает в новом свете. США, как известно, принципиально выступают против распространения ядерного оружия. В 1990-е годы президент Клинтон пытался при помощи санкций предотвратить появление ядерного оружия у Индии и Пакистана. Этого сделать не удалось. Индийская демократия решила, как и американская, приобрести «ядерные кулаки» — и Вашингтон был вынужден отступить. Точно так же Дели дает понять, что не потерпит вмешательства в решение его конфликта с Пакистаном из-за Кашмира.
Характер политического режима, несомненно, является одним из важных факторов, который определяет внешнеполитическое поведение государства. Но есть и многие другие факторы, которые при определенных условиях могут стать ведущими – это и геополитика, это и экономика, это и национальное самосознание. Внешнюю политику я бы не стал рассматривать лишь как линейное продолжение внутренней политики. В Гражданской войне в США царская Россия поддерживала Север в борьбе с рабовладельческим Югом, а демократическая Англия заняла противоположную позицию. Петербург поддерживал движение Гарибальди и заключил союз с республиканской Францией против родственных – в том числе в прямом смысле слова – монархий Германии и Австро-Венгрии. Советский Союз стал ведущей силой антигитлеровской коалиции, а Сталин – партнером Рузвельта и Черчилля. Примеров масса.
Есть, таким образом, определенная автономия внешнеполитического поведения государств, которую ни в коем случае нельзя игнорировать. Конечно, внешняя политика часто является инструментом для решения тех или иных внутренних вопросов, но этим значение внешней политики не исчерпывается.
Проблема, которая сейчас стоит перед Россией в отношениях с Западом, заключается в том, что недемократический режим, существующий в нынешней России, в условиях XXI века рассматривается ее партнерами как не полностью легитимный. В свою очередь, международные интересы не полностью легитимного режима также являются не вполне легитимными. Иными словами, то, что Соединенные Штаты и страны Европы были готовы «понять и поддержать» в отношении действий Франции в ее бывших африканских колониях, они не могут признать в политике России по отношению, например, к странам Средней Азии.
Проблема равенства, которая так беспокоит, судя по заявлениям его предствителей, российское руководство, встает, таким образом, в неожиданном для этого руководства ракурсе. Дело, оказывается, уже не в количестве и качестве стратегических наступательных вооружений, даже не в размерах валового внутреннего продукта, пусть даже по обменному курсу и на душу населения, и не в имидже, а в качестве политических, экономических и общественных институтов и степени признания этих институтов в мире. И ничего здесь поделать нельзя. До тех пор, пока российские институты по своему качеству не будут сопоставимы с соответствующими институтами Европы и Северной Америки, Россия не будет рассматриваться Западом как равная, какой бы у нее ни был золотовалютный запас и какая бы цена на нефть ни установилась на рынке. Именно это обстоятельство — демократический дефицит — является сегодня и на обозримую перспекутиву главной проблемой России в ее отношениях с Западом.
Внешняя политика и модернизация
Очевидно, что внешняя политика Кремля сегодня не помогает решению задач модернизации России. Если бы внешняя политика РФ рассматривалась как ресурс для модернизации, то приоритет в ней отдавался бы развитию отношений с теми странами, которые в максимальной степени способны предоставить такой ресурс. Тогда вопрос присоединения России к ВТО был бы не вопросом жесткого отстаивания тех или иных протекционистских интересов, а рассматривался бы как инструмент модернизации. Тогда главной и конечной целью политики было бы не создание российского центра силы, а вхождение России в ряды государств – членов Организации Экономического Сотрудничества и Развития. Тогда бы в отношениях с Евросоюзом на первом плане стояла бы реализация давно подписанных дорожных карт, которые на самом деле являются картами российской модернизации. Пока же эти карты пылятся в шкафу. Тогда бы единое экономическое пространство создавалось Россией не со странами СНГ, с которыми оно, правда, в основном имитируется, а со странами Европейского Союза. Тогда бы Россия стремилась бы не новый ОПЕК создавать — газовый или какой иной, а стремилась бы совместно с Западом реформировать Международное Энергетическое Агентство с тем, чтобы это агентство представляло бы интересы всех основных игроков энергетического рынка. И тогда энергетика, то есть нефть и газ, стали бы для России и Европы тем, чем уголь и сталь были для Западной Европы, для Германии и Франции после окончания Второй мировой войны – материальной основой экономического и политического объединения.
Модернизация, кризис и фактор Барака Обамы
Кризис будет иметь геополитическое измерение; во всяком случае, геополитические потрясения наложатся на кризис. Россия сейчас пытается, если очень грубо сказать, скупить по дешевке страны СНГ и заложить экономический фундамент своего центра силы. Думаю, что из этого ничего не выйдет. В Европейском Союзе заметны трещины или, по крайней мере, определенные водоразделы между странами Центральной Европы и странами Западной Европы, да и между различными странами. Думаю, однако, что ЕС устоит. Для Китая кризис поставил очень серьезный вопрос: укрепится ли в результате кризиса нынешняя модель власти или, наоборот, эта монополия КПК на власть зашатается?
Для Соединенных Штатов Америки, для администрации Барака Обамы важнейшей внешнеполитической проблемой — за исключением всего того, что связано непосредственно с кризисом, — будет Ближний и Средний Восток, и прежде всего Иран. Я бы сказал, что важнейшие для мировой политики решения будут делаться через десять-двенадцать месяцев, когда в Белом доме будут решать, что делать с Ираном. Года через два-три Иран, скорее всего, подойдет довольно близко к приобретению ядерного оружия. Ни один американский президент не захочет нести ответственность за такое развитие событий.
Перед Соединенными Штатами стоит очень жесткая дилемма. Либо идти на геополитическое соглашение с Ираном в духе Никсона-Киссинджера, которые в начале 1970-х годов добились прорыва в американо-китайских отношениях. Либо готовиться к войне, которая ничего, по сути, не решит, но которая взорвет всю региональную ситуацию, включая Афганистан, Пакистан, Ирак, которая подвергнет НАТО еще более серьезным испытаниям и которая также приведет к новому отчуждению и обострению отношений между Вашингтоном и Москвой.
У меня нет особых надежд на то, что в обозримой перспективе между Россией и Соединенными Штатами удастся согласовать какую-то новую модель долгосрочного сотрудничества. У меня довольно скромные надежды на возможное сотрудничество по Ирану, Афганистану, а также по противоракетной обороне. Наверное, удастся запустить новые переговоры по стратегическим наступательным вооружениям. Выход на что-то большее вряд ли возможен по двум причинам – неготовности и нежелания руководства РФ кардинально менять внешнюю политику здесь и отсутствиия у США серьезной стратегии на российском направлении. Так что хорошее в российско-американских отношениях – это прежде всего отсутствие явных раздражителей, которые едва не привели к столкновению в 2008 году.
В заключение хочу еще раз подчеркнуть, что хотя российско-американские перспективы не столь радужные, есть надежда, что Москве и Вашингтону удастся сойти с наклонной плоскости, на которой они находились в последние пять-шесть лет. Надо, однако, иметь в виду, что хотя вчерашние раздражители — Грузия, Украина и проблема расширения НАТО на восток — кажутся отодвинутыми в сторону, они на самом деле никуда не исчезли. Они остались как индикатор серьезнейшей проблемы в российско-западных отношениях, которая не может быть решена без долгосрочной стратегии, нацеленной на включение России в Евро-Атлантические институты и структуры. Это, конечно, потребует глубокой внутренней трансформации России (связь внутренней и внешней политики!), но без этого не решить ни проблему безопасности Европы, ни проблему модернизации российской внешней политики. А эта политика требует модернизации даже в еще большей степени, чем другие направления курса Российского государства.
