В лучах солнца Under the Sun фильм Виталия Манского (Северная Корея 2014)

 Документальный фильм о несчастных людях, являющихся заложниками тоталитарной сталинской системы (Северная Корея), живущих в ужасной нищете, в беспросветной действительности, не знающих счастья, красоты, радости; страдающих от ежедневной лживости и фальши, нереальности всего окружающего их мира, являющегося лишь макетом для иностранных журналистов.

Этот фильм о людях, вынужденных всё время лгать, о людях не знающих ничего в жизни кроме служения и покорного подчинения партии власти.

P.S. Российский документалист Виталий Манский снял фильм о КНДР — проект подавался как первый совместный российско-северокорейский документальный фильм. Картина называется «В лучах солнца». Снимать его пришлось по заранее написанному сценарию, как рассказал Манский — полностью фальшивому.

Виталий Манский (крайний справа) на съемках фильма, Пхеньян, февраль 2014 года

Работа над фильмом «В лучах солнца» началась в феврале 2015 года. Согласно изначальной договоренности, команда Виталия Манского должна была снимать в Пхеньяне 75 дней в ходе трех командировок, однако успела отработать только 45 дней: в третий раз съемочную группу в страну уже не пустили.

Сценарий был написан еще в 2013 году — фильм должен был рассказывать о девочке, которую принимают в северокорейскую пионерскую организацию, после чего она принимает участие в создании живой картины о счастливой жизни. Роли девочки и ее родителей были прописаны в сценарии до того, как режиссер смог выбрать героиню.

Манский рассказывает, что остановил свой выбор на восьмилетней Зин Ми, потому что ее папа работал журналистом, а мама — в заводской столовой.

Главная героиня фильма — 8-летняя Зин Ми на фоне северокорейской версии «Любимый вождь и дети»

«Когда мы приехали снимать, папа чудесным образом превратился в инженера на образцово-показательной швейной фабрике, мама — в сотрудницу образцово-показательной фабрики по изготовлению соевого молока», — рассказал режиссер. По его словам, на время съемок из однокомнатной квартиры семью переселили в шикарный дом в центре Пхеньяна — причем по дому было видно, что в нем никто никогда не жил.

"Правда, линолеум там, изображающий паркет, просто ножницами отрезан и лежит поверх цементного пола — даже не подбит под плинтуса, мебель только что внесли, картинки только что повесили, я улучил возможность и заглянул в шкаф — он был пустой, ванной никогда не пользовались, да там и нет воды, свет включали на время съемок: вообще у меня было ощущение, что дом нежилой и лифт запустили только ради фильма. Но в этом доме хотя бы три подъезда были открыты. А дом напротив — я его обошел, когда мне удалось сбежать от сопровождающих, — в нем вообще не было входа. При этом вечером в нем горели окна, но присмотревшись внимательно, я увидел, что все они горели одинаковыми лампами. Видимо, поставлена какая-то система, которая по вечерам общим рубильником включается, и создается некое ощущение жилого дома, хотя дом не заселен и в нем нет подъездов. Там все — фейк."

Съемка на образцово-показательной швейной фабрике. Мужчина в кадре — отец Зин Ми, как бы инженер. В фильме два дубля этой сцены: в первом работница докладывает, что план перевыполнен на 150%, сопровождающий ее останавливает

"Пожив там какое-то время, я понял, что Пхеньян — это абсолютная сталинская, брежневская ВДНХ, и все жители Пхеньяна — это абсолютные экспонаты. Например, там везде газоны, а на газонах рано утром, в шесть утра, или вечером, после работы, согнувшись в три погибели, сидят люди и пинцетами вынимают какие-то соринки. Кстати, когда мы снимали на образцово-показательной швейной фабрике, где папа нашей героини как бы работает инженером, я отправился в туалет и ошибся дверью. Открываю дверь, а там человек 150 голых женщин, которые моются в душе. Мне удалось выглянуть в окно, и я понял, что на территории фабрики есть жилые бараки, и эта сцена, когда рабочие идут на фабрику, — абсолютный фейк, потому что они живут при фабрике."

По наблюдениям Виталия Манского, фальшивой оказалась и вся жизнь в Пхеньяне — к примеру, магазины играют роль выставочных залов, где ничего нельзя купить, в городе стоят дома без дверей, в которых по вечерам зажигается свет. «Там все — фейк», — вспоминает режиссер. При этом, по его словам, непонятно, для чего это делается: ведь иностранцы в КНДР если и попадают, то находятся под постоянным сопровождением.

"Им не нравилось, что, например, я снимаю из-за занавески в гостинице… Однажды я просыпаюсь от шума, подхожу к окну и вижу совершенно фантастическую картину: шесть утра, вся площадь, все тротуары забиты людьми, которые сидят на корточках, кто-то просто на заднице, кто-то что-то жует, кто-то спит, кто-то лежит — их всех согнали на репетицию очередного митинга. Я, естественно, хватаю камеру и начинаю в окно снимать. Проходит минуты три-четыре — стук в дверь: мои сопровождающие, которые, жили справа и слева от моего номера, говорят: отойдите от окна, вы что, хотите, чтобы мы вас больше никогда не впустили? Все, что в фильме снято неофициально, — люди, толкающие автобус, дети у мусорных баков, очередь за отовариванием талонов — все это снято в щелочку из-за занавески.

Я был пару раз в универмаге, где попадал в смешные ситуации. Первый раз меня прямо отвели в этот универмаг сопровождающие. Я походил, посмотрел, удивился, как все дешево. Это был мой первый приезд, и я не сообразил, в чем дело, — к тому же иностранец не имеет права иметь северокорейские деньги, и потому купить я ничего не мог. Но потом мне удалось достать немного их денег, и с сопровождающими я пошел купить каких-то сувениров. Прихожу в универмаг, там горы смешных тетрадок, прошу: мне три тетрадки. Ответ: «Вы не можете их купить». Потом я понял: продавцы, посетители, товары — это не настоящий магазин, это — выставочный зал. В другой раз мы — естественно, с сопровождающими — зашли в продуктовый магазин. Там стоят человек 15–20, все полки снизу доверху уставлены пачками томатного сока. Я спрашиваю, сколько стоит томатный сок. Сопровождающий отвечает традиционное: «Потом расскажем». Я: «Нет, переведите сейчас». Продавщица долго что-то говорит, сопровождающий — мне: «Еще не привезли ценник», — ну или что-то в таком духе. Я говорю: «Хорошо. Сколько стоил томатный сок на прошлой неделе?» Он переводит: «Томатный сок не продается».

"Завтракали и обедали в гостинице, вечером чаще всего ели в номере — несколько раз закупали продукты, какие-нибудь консервированные сосиски в магазине при нашем посольстве. Иногда нас возили в валютные рестораны: десять евро за обед — недорого. Для нас — недорого. Знаете, какая зарплата у главного сценариста студии документального кино в Пхеньяне, на которой работает 800 человек? Его зарплата равна 75 центам в месяц".

"У меня вопросов после жизни в Северной Корее больше, чем до. Я ехал туда с каким-то вполне внятным представлением. Ну, прежде всего я думал, что это система страха, подавления, что люди внутри себя все понимают. Но, окунувшись, я увидел, что люди в принципе не только не понимают, а даже не задумываются…

Я как-то разговаривал с дрессировщиком тигров: он мне объяснил, что когда тигр рождается — тот, которому предстоит выступать в цирке, — он с первого дня воспитывается таким образом, что не знает, что он тигр. То есть он вырастает, у него вырастают когти, зубы, усы, он рычит, он прыгает, но он просто не знает, что он тигр…

Вот вам пример: мы снимали в метро. В Пхеньяне в метро иностранец не может зайти без сопровождающих и может проехать только две остановки. То есть он может увидеть три станции. Там есть специальный маршрут для иностранцев: на определенной станции войти и на определенной станции выйти. Мы не успели закончить съемку за две остановки и просим дать нам проехать еще несколько станций. В ответ — категорическое нет. Предлагают поехать обратно и доснять там. Я объясняю: на обратном пути в вагонах будут уже другие люди. Сопровождающие отвечают: это не проблема. И командуют людям в вагоне: «Встали и перешли станцию». И весь вагон встает, переходит и садится в вагон, который едет в противоположном направлении. Молча, без дискуссии.

Там люди — они родились вот в такой данности, в которой жили их родители и их деды, и у них нет никакой информации, что жизнь может быть какой-то другой, — они никуда не ездят, интернета у них нет. Мне кажется, у них и страха уже нет — ужас в том, что это нечто следующее, что-то после страха. Знаете, самое сильное объяснение и разоблачение, если хотите, страны, это ее телевидение… Естественно, в Северной Корее запрещено записывать телепередачи, но мы с собой привезли такую установку: мы писали телевизионный сигнал 24 часа в сутки на жесткий диск — на всякий случай. Так вот, там всего два канала, никакой, естественно, рекламы — вместо рекламных пауз клипы о великих вождях, контент — либо передачи, прославляющие вождей, либо чтение чучхе. Даже новостей нет в нашем понимании этого слова.

«Они совершенно уверены: где-то идет война, туда уходят северокорейские войска, есть линия фронта, солдаты погибают, а вождь заботится об их детях…»

Они знают, что живут плохо только потому, что против них Соединенные Штаты… Когда мы снимали сцену приема детей в пионеры, сопровождающие нам показали на детей — лет семи-восьми, в военной форме, и говорят: «Их родители погибли на войне, это дети войны». Какая война? Последняя война, в которой участвовала Северная Корея, была шестьдесят лет назад! Но они совершенно уверены: где-то идет война, туда уходят северокорейские войска, есть линия фронта, солдаты погибают, а вождь заботится об их детях… Они воюют, они реально воюют.

Ветеран непонятно какой войны рассказывает детям о победах под руководством Великого Вождя

Ни в одном фильме за всю историю северокорейского кино никто никогда не поцеловался."

В ходе работы в Пхеньяне съемочная группа несколько раз пыталась вырваться из-под опеки сопровождающих и тайком отснять что-то, чего не было в одобренном сценарии. Часть материала, по словам Виталия Манского, была снята «из-за занавески в гостинице». Отснятый материал нужно было каждые день сдавать проверяющим, и оператору приходилось тайком копировать записи на карту памяти, которую удалось вывезти из Северной Кореи.

"Оператор каждый день жаловался на желудок и уходил на 20 минут в туалет. И копировал отснятый материал на другую карту памяти. Честно говоря, это, наверное, самый сложный мой фильм — хотя у меня было немало трудных фильмов. Но этот психологически был очень тяжелым. Сутками под наблюдением, говорим знаками или выходим в коридор — а ведь надо было обсуждать завтрашнюю съемку, каждую ночь баррикадировались в номере, чтобы ночью никто не вошел, чтобы извне номер ночью нельзя было открыть…"

В ноябре 2015 года фильм «В лучах солнца» получил приз за лучшую режиссуру на Международном кинофестивале «Темные ночи» в Таллине. Министерство культуры РФ, изначально поддерживавшее проект, попросило убрать себя из титров после протеста представителей КНДР.

Евгения Альбац