Бунт преемников

 Глава правительства на отдыхе. Соратники призывают его вернуться в Москву с тем, чтобы обсудить неотложные вопросы – реформа управления требует уточнений. В аэропорту его встречает только руководитель госбезопасности. Председатель кабинета министров и лидер правящей партии входит в зал заседаний и недовольно спрашивает: «Ну, что случилось?». И тут начинается… Его критикуют все, и наиболее весомо те, кого он считал своими выдвиженцами, повышал в должностях и о ком подумывал как о преемниках.
Такова модельная ситуация номенклатурного переворота по-русски, которую пытались воспроизвести в августе 1991 года, подражая октябрю 1964-го. Форос вместо Пицунды. Любят наши начальники черноморское побережье. Сочи опять же…

45 лет назад, 13 октября 1964 года казалось, что снятие Никиты Хрущева произошло с невероятной легкостью. В этом вообще особенность политических переворотов там, где бюрократия занята собой, а народ – собой.

Никакой широкой поддержки граждан не надо – достаточно договориться внутри аппарата и на всякий случай заручиться нейтралитетом госбезопасности и армии, руководители которых, в сущности, тоже аппаратчики. Да и обиды были аппаратные: Леонид Ильич, например, в набросках к своему выступлению на президиуме, ставил в упрек Хрущеву фразу, что «мы как кобели сцим на тумбу» (орфография оригинала).

Ровно так поступал сам Хрущев в 1953 году (не в смысле тумбы, а в технике переворота), когда организовывал арест Лаврентия Берии на президиуме ЦК. В той же железной логике он действовал и в октябре 1957 года, когда подверг политической стерилизации своего слишком популярного соратника – маршала Георгия Жукова, поддержавшего «первого» всего несколькими месяцами ранее, когда сталинская гвардия пыталась сместить его с должности. Почти так, как в 1964-м.

Удивительно, что сталинские подручные, подписывавшие бумаги на уничтожение тысяч людей, оказались, в отличие от Леонида Брежнева и Александра Шелепина, «лохами» в искусстве переворотов. Руки не под то были заточены…

Если говорить в терминах сегодняшней политической теории и практики, Брежнев и Шелепин были преемниками. Шелепина Хрущев поднял до поста главы Комитета партийного-государственного контроля, которому были приданы мощнейшие функции и отдана огромная власть, вплоть до фактического кураторства КГБ. Не понимал, что, будучи предсовмина и первым секретарем партии, он рубит сук, на котором сидит. Кронпринц чувствовал, что засиделся в преемниках – старик уже достиг семидесятилетнего рубежа и все никак не уходил, раздражая своими выходками и бесконечными перестройками окружающих. Брежнев тоже должен был перейти с декоративной должности главного по орденам – президента страны Советов на пост второго секретаря партии. Но ему уже хотелось быть первым. Главным конкурентом для Брежнева был не Хрущев – Шелепин.

В гонке преемников улыбчивый и артистичный Леонид Ильич, сочинявший дурацкие стихи и лихо прикручивавший к лацканам пиджаков ордена, переиграл «железного Шурика», комсомольца и просто красавца – Шелепина. Человека, который был душой и мозгом заговора, опиравшегося на не любимое Хрущевым КГБ и на его молодого руководителя Владимира Семичастного, чьи аналитики подготовили доклад, рассказывавший правду о снижении темпов роста экономики и личной вине Никиты Сергеевича в Суэцком, Берлинском и Карибском кризисах.

Переворот прошел при полном безразличии трудящихся – это как если бы сегодня перетасовали все начальство и апатичное население индифферентно следило бы за событиями по телевизору, сплевывая шелуху семечек и давясь пивной отрыжкой: футбол интереснее.

Никто толком ничего не понял: «Правда» скупо сообщила о произошедшем только 16 октября, а те, кого события застали на отдыхе, узнали о них еще позже – после того, как местные типографии с опозданием напечатали стереотипную информацию из Москвы. Правда, были отмечены и факты внезапного веселья. Из «новомирского» дневника Владимира Лакшина, отдыхавшего в те дни в Новом Афоне: «…к хозяевам с гор пришли люди: там все радуются, танцуют; говорят, слышали по радио, что Хруща сняли». Московские острословы отозвались на произошедшее со здоровым отстраненным цинизмом: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Центральном комитете».

Брежнева считали технической, переходной фигурой, инструментом передачи власти. Александр Шелепин понимал власть как управление – жесткое и бескомпромиссное – всеми доступными рычагами. А Леонид Ильич догадывался, что рычаг в отсутствие топлива не значит ничего: он заправил проржавевшую сталинскую машину советской власти высококачественным бензином – памятью о Великой Отечественной и культом ветеранов, а от Шелепина избавился, как и положено в логократических государствах методом перемены слов – добился переименования Комитета партгосконтроля в Комитет народного контроля. После чего Александру Николаевичу только и оставалось, что руководить советскими профсоюзами.

«Повесть о Центральном комитете» — это подлинная история неустойчивости любых самых прочных позиций и эфемерности представлений о политической жизни самых прожженных аппаратчиков, превращающихся из всесильных монстров в ранимых и растерянных субъектов, в одночасье теряющих все.

Это и повесть о безграничной жажде власти, которая сметает все на своем пути, в том числе «дружбы», гласные и негласные «контракты». О том, что единственной гарантией от заговоров может быть только демократия.

Не спрашивай, политик, о ком говорят: «Волюнтарист!». Это говорят о тебе.

Андрей Колесников, независимый журналист