Двадцать лет спустя: судьба президента. И не только его…

Такого единодушия среди знакомых по поводу моего, с позволения сказать, публицистического творчества я раньше не встречал. Осудили меня практически все, кто хоть что-нибудь вообще сказал мне по поводу предыдущей колонки. Причем, что показалось мне любопытным, они основывались на различных, порой прямо противоположных, позициях. Одни говорили, что рассуждать о каких-то там сигналах преемника с более чем сомнительной легитимностью есть в принципе занятие недостойное, в лучшем случае – пустопорожнее. Другие (среди тех, с кем я общаюсь, пожалуй, меньшинство) пеняли мне на то, что либералам во власти и так тяжело, а в противостоянии с силовиками из тех же мест – в особенности, а тут еще я и мне подобные вместо того, чтобы как-то поддержать, ерничаем.

В какой-то момент я вдруг почувствовал, что что-то такое я уже когда-то слышал. И даже центральный персонаж был чем-то похож на Медведева. Звали его Михаил Сергеевич Горбачев. Конечно, любая аналогия условна, и жестких параллелей проводить нельзя. Отличия по ряду параметров очень велики, а порой, хуже того, параметры вовсе неизвестны. Например, Горбачев в силу объективных причин, став главным, не имел не только обязательств, но и каких бы то ни было отношений со своим предшественником, а Медведев имеет, и совершенно неизвестно, какие именно. Можно вспомнить многочисленные утверждения о том, что в путинской системе власти все назначения на сколько-нибудь заметные посты бывают возможны только при наличии компромата на назначаемого. Я даже не берусь представить, какой должен быть компромат на Медведева, если, конечно, назначение преемника осуществлялось с учетом этого правила. Но если оставить домыслы в стороне, то политически положение нынешнего президента России похоже на положение первого и последнего президента СССР.

Сомнительная легитимность, ограниченность властных возможностей вследствие политической инородности и отсутствия обязательств перед де-юре первым лицом у многих, а то и у большинства высших руководителей государства, сложные экономические обстоятельства, проблемы во взаимоотношениях с соседями – разве всех этих и многих других обстоятельств недостаточно для вывода о сильной схожести положений двух президентов? И, конечно, крайне важно, что усиливать позицию Медведев может тоже, только опираясь на усиление либеральной тенденции – противоположная прочно занята. И вот здесь-то и возникает, пожалуй, самый важный вопрос – насколько нынешний обитатель Кремля может и (sic!) хочет эту тенденцию развивать, насколько он готов рисковать и идти на конфликты и ради повышения собственной политической капитализации, и, хотя в это и очень трудно поверить, ради практической демонстрации того, что свобода лучше несвободы. Если кто-то знает ответ на этот вопрос, то только сам Медведев. Да и то неизвестно, знает ли, а если знает, то правильный ли это ответ.

Пытаться отгадать президентское знание – задача, посильная разве что гению масштаба Вольфа Мессинга. Все остальные могут это делать с тем же успехом, что и строить версии в духе альтернативной истории о том, как сложилась бы судьба Горбачева на посту генсека при живом Андропове. Мне сигналов Медведева недостаточно и, судя по всему, не только мне, а мысли я угадывать не умею. Сигналы Горбачева были, вроде бы, отчетливее, они даже сочетались с реальными делами, но ведь и этого оказалось мало. Стулья, на которых пытался усидеть Михаил Сергеевич, разъехались под ним неконтролируемым образом и гораздо быстрее, чем он мог себе представить. Тем не менее и однако – Горбачев вошел в историю как великий реформатор.

Причем то, что вошел именно в этом качестве, не только справедливо, но и хорошо. Хорошо для него, так как я не думаю, что, если бы Горбачев пытался ничего не менять, то сохранил бы и кресло, и страну. Он был не только деятельнее, но и прозорливее Хоннекера и Чаушеску, думаю, что он, скорее, чувствовал, чем осознавал вынужденность реформ, в т.ч. поэтому они и были недостаточными, но вовсе не были менее вынужденными.

Еще раз – что думает и чувствует Медведев, я не знаю. Впрочем, хотя это и важно, но вовсе не единственно важно, а раз узнать все равно нельзя, то следует заниматься другими важными делами. В конце концов, ДАМ уже не ребенок и пусть сам определяется. А то ведь не только в его обстоятельствах просматривается аналогия с концом 80-х – самым началом 90-х.

Мне представляется, что базово правильный вектор развития нашей страны был в основном размыт, а затем и утрачен после августа 91-го. Последующие восемнадцать лет, к сожалению, были все ускоряющимся движением в неправильную сторону. Каждый последующий выбор был все более и более неточным, а, начиная с какого-то момента, все более ошибочным. В сугубо исторически-абстрактном смысле нам необходимо вернуться в сентябрь 91-го и попытаться найти новые ответы на те вопросы, на которые тогда ответили неверно или, может быть, которых вовсе не заметили.

Как это сделать – главный, с моей точки зрения, вопрос любой сегодняшней оппозиции, хоть демократической, хоть левой, хоть патриотической и, конечно, объединенной, потому что противостоящие режиму заинтересованы в праве и желании граждан самим решать судьбу своей страны в рамках реальных демократических процедур – а эти вещи тогда как раз и были. Насколько это возможно в России без тотального товарного и, особенно, продуктового дефицита, мы вскоре узнаем, потому что, подозреваю, без изменения общественно-политической ситуации этот дефицит не замедлит случиться.

Материал:

Когда Михаил Зурабов был еще молодым министром социального развития, он меня очень расстроил. Дело в том, что, ознакомившись с официальной концепцией социальной реформы, я ничего не понял, и мне стало стыдно. Действительно, я ведь занимался социальными проблемами в Моссовете и в Госдуме и не смог понять даже общего смысла этой концепции. Но тут в Россию приехал Пинеро — автор и исполнитель одной из самых, если не самой, успешных социальных реформ во второй половине 20-го века, социальный министр в правительстве Чили времен Пиночета. Он давал интервью по радио и, естественно, его спросили, излагал ли ему Зурабов свою концепцию и, если да, то какого он о ней мнения. Пинеро ответил, что из изложенного Зурабовым по поводу концепции он ничего не понял. Мне, конечно, резко полегчало — если уж сам Пинеро ничего не понял, то чего от меня-то хотеть.

Но в последнее время уровень моего непонимания того, что говорит и делает российская власть в самых разных сферах, начал просто зашкаливать. Я не понимаю, почему менты по всей стране хватали футбольных болельщиков за банеры «Футбол не для милиции!». Может, я что-то пропустил, и теперь уже и футбол только для них, но никакой разъяснительной информации найти не удалось. Когда в Нижнем Новгороде хватают предполагаемых участников семинара по левому искусству, я могу хотя бы догадываться, что чиновники делают это на всякий случай, ничего не смысля в предмете. Но в футболе-то они разбираются не хуже других и на трибунах все время светятся, и к себе футболистов после любых успехов зовут, и даже сами играют. Еще и Чемпионат мира провести хотят в России. Боюсь, правда, что его хотят провести в январе — по аналогии с зимней Олимпиадой в Сочи, а финальный матч будет назначен в Норильске или Анадыре, с тем, чтобы построенный там современный стадион потом разобрать и перевезти на новое место. Но не буду загадывать на десять лет вперед, я и сейчас очень многого не понимаю.

Я не понимаю, как авторы законодательной инициативы по поводу уголовного преследования тех, кто оправдывает нацистских преступников и их пособников, додумались написать в тексте проекта, что «пособниками нацизма» являются лица, «сотрудничавшие с оккупационной администрацией на территории СССР». И я опять-таки не понимаю, что они все будут делать, если подобный закон, изменив название страны, примет Польша. Выдаст ли тогда российская власть польскому правосудию всех, кто считает, что Сталин и иже с ним могут быть оправданы за их действия в ряде эпизодов в период с 17-го сентября 1939-го по 2-е июня 1941-го?

Я абсолютно не понимаю, почему высшие руководители государства не извинились перед близкими жертв майора Евсюкова. Более того, вдову одного из убитых прокуратура не признает потерпевшей, потому что их брак не был зарегистрирован, а МВД и мэрия Москвы затеяли, по моему мнению, грязную и циничную свару из-за того, кто должен платить компенсации семьям погибших. Я, правда, очень хорошо понимаю, что я обо всех этих, с позволения сказать, госслужащих думаю.

Самое главное, чего я не понимаю в последнее время, это — какие сигналы посылает президент. Я готов согласиться, что посылать сигналы — одна из главных его обязанностей, но я прошу Администрацию президента организовать курсы, пусть даже платные, по расшифровке этих сигналов. Потому что когда, с одной стороны, Бахмина, интервью «Новой Газете» и доброе общение с институтами гражданского общества, а с другой — продление сроков полномочий для всех, передача себе права назначать председателя Конституционного суда и непрекращающиеся склоки с соседями, то — как это все понять одновременно? А ведь склоки устраиваются по любому поводу, будь то газ, интерпретации исторических событий или военные маневры с участием всего нескольких сотен солдат. Эти маневры вообще-то разбудили у меня слабую надежду, что, может быть, Запад, задетый за живое, что-нибудь объяснит? Нет, все опять было, как с Пинеро. Представитель НАТО назвал позицию России по этому вопросу трудной для их понимания. Если бы только для их. И, особенно, если бы только по этому вопросу.

В общем, если президент Медведев хочет быть «понят родной страной», ему надо или определиться с основным содержанием посылаемых сигналов, семантически говоря, с однозначностью их декодировки, или начать самому их расшифровывать. Подписал какой-нибудь указ, встретился с кем-нибудь или еще что-нибудь сделал — и тут же разъяснил, хоть в своем видеоблоге, о чем именно этот сигнал и, желательно, какую политическую направленность он имеет. Тогда можно будет составить табличку и подсчитывать, например, за месяц — три либеральных сигнала, два патриотических, четыре пропутинских, три антипутинских и т.д.

В противном случае складывается впечатление, что российское руководство и само многого не понимает. Например, что делать с взятыми в плен нашими военными моряками сомалийскими пиратами. Или что делать с захваченными (нет, не в плен, скорее, в полон) силовиками Ходорковским и Лебедевым. По лицу прокурора Шохина вижу, что, в отличие от 2005-го года, он чего-то важного не понимает. Интересно, он вообще не получил сигнал или получил сразу несколько?

Если же вдруг он получил один сигнал и сомневается, что понял его смысл, мой ему совет — поговорить с партнерами по процессу Ходорковским и Лебедевым. Им ведь президент, вроде бы, тоже послал сигнал, в виде новых правил обращения с ходатайством о помиловании. Сопоставив мнения, Ходорковский, Лебедев и Шохин, может быть, смогут совместными усилиями разобраться, что каждому их них, с точки зрения Медведева, следует делать вообще и в Хамовническом суде, в частности. И тогда все будет хорошо. А иначе кто-нибудь обязательно ошибется. И пострадает. Ходорковскому и Лебедеву не привыкать. А Шохин и ему подобные таких ошибок могут не пережить.

Фотография РИА Нововсти

АЛЕКСАНДР ОСОВЦОВ