Лилия Шевцова: «Россия все еще находится в серой зоне неясности»

Что за система – экономическая, социальная, политическая – сформировалась в современной России? В условиях мирового кризиса этот вопрос приобрел особую, дополнительную остроту. Ибо на сей раз речь идет не только о том, как российская правящая элита понимает свои интересы, но и о тех средствах, с помощью которых она постарается обеспечить себе политическое выживание в экстремальной ситуации. Этот вопрос адресован  ведущему исследователю Московского Центра Карнеги Лилии Шевцовой.  

Лилия Шевцова

Алексей Пименов: Лилия Федоровна, обращаемся к вопросу о природе нынешнего российского капитализма. Некоторые из наших собеседников (Руслан Гринберг) сравнивали его с «диким» капитализмом восемнадцатого или девятнадцатого века. Другие, к примеру, Юрий Семенов, видели в нем вариант капитализма периферийного, т.е. характерного для многих стран третьего мира и принципиально отличного от современной рыночной экономики Запада. А Владимир Шляпентох  и Андрей Пионтковский убеждены, что понять характер нынешнего российского общества можно, лишь обратившись к социальным моделям прошлого. Какое из этих мнений, на ваш взгляд, ближе к истине?

 Лилия Шевцова: На мой взгляд, речь все-таки должна идти о периферийном капитализме. Ведь так называемый дикий капитализм – это своего рода вольница. Более того, это общество, в котором, по существу, отсутствуют какие бы то ни было правила игры. Что же касается капитализма, сформировавшегося в России – в немалой степени благодаря усилиям Владимира Путина, – то здесь, как мы видим, правила игры, пусть неформальные, несомненно, существуют. Здесь велика роль административного рынка. Здесь ключевую роль играет государственный аппарат. Более того, здесь имеет место слияние власти и собственности. Иными словами, в данном случае правила игры гарантируют государству – точнее, бюрократии – преобладающее влияние на экономические процессы. Отмечу, что речь идет о неограниченном, безудержном влиянии государства, которое является одновременно основным актером на экономической сцене и главным регулятором экономики.

Такой капитализм не может быть эффективным: он отвергает любые попытки модернизации, он враждебен каким бы то ни было новшествам. И в то же время он очень удобен для правящей касты – ведь, по существу, она получает своеобразную неконтролируемую ренту.

А.П.: Едва ли не все специалисты по современной России едины в том, что сегодня и ее экономика, и ее социальная система переживают острый кризис. Какими, по вашему мнению, могут быть его последствия? 

Л.Ш.: Первым политическим последствием этого кризиса будет, по-видимому, дальнейшее загнивание российского общества. И, конечно, дальнейшее захлопывание форточек. А в итоге – подрыв стабильности самой системы. Но когда все это произойдет – большой вопрос. В политических кругах России давно уже идут дискуссии о том, насколько нынешний режим готов защищать свои позиции с помощью жестких репрессивных методов.
Основываясь на моих наблюдениях за российским политическим классом, я полагаю, что его лидеры и идеологи очень не хотели бы этого. Прежде всего, для этого недостаточно ресурсов. Нет в наличии и отлаженного механизма массовых репрессий. И, наконец, они стремятся быть частью западной системы. Они хотят – и на личном, и на групповом уровне – инкорпорироваться в западные структуры. А применение репрессивных механизмов неминуемо станет препятствием на этом пути.

Необходимо иметь в виду, что мы имеем дело с чрезвычайно неустойчивой переходной структурой, которая при этом отвергает любые инновации и, по существу, подрывает саму себя. И это движение в серой зоне неопределенности, когда элита еще не сделала своего цивилизационного выбора, может продолжаться долго, особенно если цена на нефть снова вырастет и, стало быть, Россия сможет выживать за счет нефте- и газодобывающих регионов.

А.П.: Некоторые аналитики и, в частности, Андрей Пионтковский, связывают возможные политические изменения в России с размежеванием внутри правящей элиты, возлагая свои надежды, в частности, на окружение Дмитрия Медведева. Другие же – к примеру, Ольга Романова, — считают, что российский господствующий класс в целом един. Ваше мнение?

Л.Ш.: На мой взгляд, поляризация внутри нынешней российской элиты носит искусственный характер. По сути дела, речь идет о разных подходах к одной и той же проблеме: к проблеме самосохранения. Пусть даже при несколько ином балансе сил. У государственников в лице Сечина и Чемезова, с одной стороны, и у так называемых либералов или технократов в лице Кудрина и Шувалова — с другой, различные взгляды на один и тот же вопрос: как сохранить нынешнюю систему? Поэтому я не верю в попытки медведевского окружения – хотя там есть очень порядочные люди – через Медведева изменить существующую систему. Это можно было бы сделать, если бы они сформировали оппозицию внутри политического класса – оппозицию, выступающую за структурные реформы. Это могло бы произойти, если бы к этому их принуждало давление снизу. Но пока что такого давления нет.

А.П.: Откуда же может прийти эффективная и конструктивная оппозиция?

Л.Ш.: Как показывает исторический опыт, ее источником может быть объединение внешней, антисистемной оппозиции с недовольными внутри правящего класса. Так было в Польше, так было в Венгрии, да и в других посткоммунистических странах, сумевших сделать этот рывок. Однако, повторяю, подобное происходит лишь при жестком давлении снизу. Кризис должен быть настолько глубок, чтобы прагматики внутри системы начали понимать: без изменений в обществе им не сохранить своих господствующих позиций. Но в России до этого еще далеко.

Алексей Пименов